Чтение онлайн

Боже, как я ненавижу это место.

Я нажимаю на звонок. Мама открывает дверь. Мгновение мы молча смотрим друг на друга. Она выглядит старше. Похудевшая. В ее иссиня-черных волосах гораздо больше седины.

— Hola, mama, — тихо говорю я.

Она смотрит на спортивную сумку у меня в руках, но не спрашивает, надолго ли я приехала. Ее темные глаза встречаются с моими. Она мгновение изучает мое лицо, а затем говорит по-испански: — Я только что приготовила позоле. Проходи. Оно еще теплое.

Мы заходим внутрь. Как только я переступаю порог, на меня наваливаются мрачные воспоминания, старые призраки, которые давно ждут в холодных могилах моего возвращения.

Я и забыла, какой маленький этот дом. Всё точно такое же, как в тот день, когда я подростком уехала в Нью-Йорк, вплоть до горшков из макраме, наполненных сухими папоротниками, которые свисают с потолка, и пыльных стопок журналов National Geographic, заполняющих два книжных шкафа по бокам от простого кирпичного камина.

Глубоко вздохнув, я бросаю сумку на диван в гостиной. В последний раз, когда я была здесь, это было осенью, во время сбора урожая, воздух благоухал насыщенным ароматом вспаханной земли. Сейчас весна, прохладно и свежо, и в воздухе пахнет удобрениями.

Этот запах всегда угнетал меня.

Мама ставит на кухонный стол дымящуюся миску с позоле. Я снимаю туфли на каблуках, очки и шарф, выдвигаю стул из-за круглого деревянного стола, за которым я ела все свои детские блюда, и сажусь.

Она садится напротив меня и наблюдает за тем, как я начинаю есть. Мама смотрит на часы с бриллиантами на моем левом запястье, на ожерелье из черных жемчужин у меня на шее, на такие же жемчужины в моих ушах. В ее взгляде чувствуется тяжесть и ощутимое тепло, как от прикосновения руки.

— Пять лет. Ты хорошо выглядишь, mija. Правда, слишком худая.

Я прихлебываю суп. Он восхитительный, единственное блюдо, которое она готовит превосходно. Я скучала по нему, по этому сытному крестьянскому супу. И, хоть я и удивлена, осознаю, что также скучала и по ней.

Я глубоко переживаю за свою мать, но находиться в ее присутствии – все равно что сдирать струп до того, как рана успеет зажить. Снова и снова.

— В Нью-Йорке нет ни одного приличного мексиканского ресторана.

— В Нью-Йорке нет ни одного приличного заведения.

Мы оба знаем, о ком говорим, но продолжаем делать вид, что не знаем.

— Поля выглядят неплохо.

— Э-э. Компания, которую ты наняла для их разработки, очень хороша. Слишком хороша. Мне целый день нечего делать, я просто сижу и смотрю, как старею. Тяжело так жить. — Ее взгляд, всё еще теплый, но, боже, такой проницательный, не отрывается от моего лица. — Ты же знаешь.

Да, я знаю. Семь месяцев я сидела без дела в этом доме. Семь месяцев вынужденного одиночества, расхаживания взад-вперед, разглядывания стен и попыток не сойти с ума, в то время как ребенок Паркера рос внутри меня. Мой отец не выпускал меня из дома, пока беременность не закончилась. Говорил, что позор слишком велик. Говорил, что именно это заставляет его пить, и пить, и пить.

Ближе к концу беременности отец уже не мог смотреть на меня и почти не ночевал дома. Тогда-то я и начала писать, в те бесконечные черные ночи, когда я слышала, как мама тихо плачет в своей комнате, когда каждая секунда была часом, каждый час – целой жизнью, а каждый тикающий звук часов был настоящей пыткой для моих ушей.

Я начала писать, чтобы избавиться от ужасающего чувства, что схожу с ума.

Я делаю еще глоток супа.

— Как дела в церкви?

Моя мама пожимает плечами и отводит взгляд. В уголках ее глаз и вокруг рта залегли глубокие морщины. Ее волосы собраны в тугой пучок на затылке. Несколько непослушных прядей выбились и вьются вокруг лица, отливая серебром в послеполуденном свете.

— Я все еще хожу. Но у нас с Богом есть разногласия. Я теперь не так много с Ним разговариваю.

Где-то вдалеке лает собака. Это самый тоскливый звук, который я когда-либо слышала.

— Я все время говорю тебе, что мы можем переехать, мама. Нет смысла оставаться в этом доме. Уже много лет как нет.

Снова появляется безнадежное пожатие плечами.

— А куда идти? И что делать? Эх, я не могу начать все сначала, mija.

Здесь небольшое ударение на «Я». У меня от этого волосы встают дыбом.

— И что бы ты хотела, чтобы я сделала? Остаться здесь, с тобой, после того как…

Мама перегибается через стол и сжимает мою руку.

— Нет. Правильно, что ты уехала. По крайней мере, один из нас сбежал из этого места.

Мы сидим в тишине, а собака продолжает лаять. Потом, потому что она моя мама и потому что она так хорошо меня знает, она без слов понимает, зачем я пришла и что мне нужно сделать.

— Она подросла. Ты ее не узнаешь.

Я смотрю на дно своей тарелки, на то, как оно начинает медленно покачиваться, а затем быстро моргаю, чтобы прочистить глаза.

— Ты все еще ездишь в школу?

— Только в действительно плохие дни. — Мама делает паузу. — Я была там после того, как увидела тебя и его на фотографии в газете.

Она не произносит имени Паркера. Мама не произносит его с того дня, как я прочитала письмо, которое он мне отправил, и не переставала кричать, пока не приехали парамедики и не сделали мне укол.

Когда я поднимаю глаза, то замечаю, что мамин рот стал более жестким. В ее глазах стальной блеск.

— Ну? Что происходит?

Мне не нужно спрашивать, что она имеет в виду. Я откидываюсь на спинку стула и отодвигаю тарелку, готовясь отчитаться.

— Я заманила его туда, куда хотела. Я нашла его сейф; я в него залезу. Табби прорабатывает свои ходы, собирает информацию о нем и его семье. Скоро у нас будет что-то, с помощью чего мы сможем его уничтожить.

С невероятной горячностью моя мать говорит: — Его отец – проверьте этого сукина сына! Он такой же, как и все они!

Пораженная, я смотрю на нее. Насколько мне известно, моя мать никогда не встречалась с отцом Паркера. Мне всегда совершенно ясно давали понять, что мои отношения с Паркером были таким же позором для старшего мистера Максвелла, как моя беременность для моего собственного отца. Мы были бедными фермерами с кожей не того цвета; они были привилегированной элитой. Моим самым большим преступлением было незнание своего места. Ее реакция не имеет для меня смысла.

— Почему ты так говоришь? Я имею в виду, я согласна с тобой, но…ты когда-нибудь встречалась с ним?

Мимолетное выражение ненависти искажает ее лицо. Оно исчезает почти так же быстро, как появилось. Мама резко встает и идет к раковине. Через плечо она говорит: — Нет. Конечно, нет. Но я кое-что слышала. То, как он обращается со своими работниками, и тому подобное. У него репутация безжалостного ублюдка.

Она открывает буфет, достает стакан, наполняет его водой из-под крана и выпивает все до дна, не останавливаясь, чтобы перевести дух.