Чтение онлайн

— Ты сам провозгласил себя командиром, так что хватит теперь ныть. Назвался груздем — полезай в кузовок. Любишь кататься — люби и саночки возить. — Я почесал лоб. — Что бы тебе еще такого сказать? А! Вот: по одежке протягивай ножки.

Скорпион с досадой плюнул себе под ноги, чем вызвал мой протест, повернулся и бросил через плечо:

— Редиска ты!

— Не понял...

— Это тоже из древнего фольклора, — и он пнул ногой медленно открывавшуюся дверную створку.

О Рихарде я вспоминал только дважды. Первый раз спросил себя, а не приснилось ли мне это все в очередном кошмарном сне — уж больно нереалистична, совершенно иррациональна была его гибель. Второй раз я неожиданно подумал, а что если он специально подстроил свое убийство, вернее сознательно спровоцировал его? Может, он по-наивности верил, что после смерти соединится со своим отцом, но, не в силах покончить с собой, сделал так, чтобы его лишили жизни? Впрочем, почему я считаю это наивностью? Если ни на одной карте нет страны теней, то это не означает, что она не существует. Она, есть... Там, где смешаны прошлое и будущее, где все перевернуто... Может быть, даже в моем хроносе, зазеркальном мире, сродни сказочной стране Кэрролла, который выдуман мною, когда я убегал в одном с Жаном катере от жерла то ли обжигающей преисподней, то ли исполненного блаженства рая.

* * *

Долго ли, коротко ли, добрались мы до системы Альфы Центавра. Оба солнца нынче не бушевали и окрестности были заполнены судами разных технических и физиологических типов. Предоставив своим орлам самостоятельно разбираться в перебранке этих скользких типчиков, которые не хотели уступить нам трассу, я побрел по центральном коридору в самый хвост корвета, думая о предстоящей разлуке с Татьяной.

Она встречала меня у двери каюты:

— Что ты, свет очей, не весел, буйну голову повесил?

Тряхнув изрядно отросшей шевелюрой, я взял ее за руку и улыбнулся:

— Да о чем мне веселиться? Время выпало проститься...

Она обняла меня и зашептала в ухо:

— Может, заглянешь ко мне на ферму?

— А твои родичи... Как они к этому отнесутся?

Татьяна не ответила сразу, а завела меня в каюту:

— Чего нам беспокоиться? Надеюсь, ты не станешь выдавать себя за моего жениха?

Мне нечего было сказать. «Действительно, я любил Татьяну... Но, впрочем, что такое любовь? Просто телесная привязанность? Ведь я прекрасно знал, что не стану особо скорбеть, если мы больше никогда не увидимся. Неужели она нужна мне только как женщина? Нет... Нет!» Я вновь взял в свои ладони руку Татьяны и принялся гладить подушечками пальцев едва заметные дорожки тонких вен.

— Что же ты молчишь? — Она слегка приподняла мой подбородок, и от этого прикосновения сердце знакомо забилось в груди.

— Хорошо, — прошептал я, увлекая ее за собой. — Я всю жизнь мечтал побывать на ферме...

— Я не о том... — так же тихо промолвила она, медленно протискивая свою холодную ладошку за пазуху моего комбинезона.

— Я тоже...

Ферма представляла собой внушительных размеров купол, внутри которого помещались стойла с культурами тканей, фабрика для приготовления питательной субстанции, фабрика для переработки продукции с просторным складским ангаром, фабрика утилизации и регенерации и, наконец, жилой блок.

Нас встречала вся семья. Мать Татьяны тут же принялась плакать, обняв свою дочь и прижимая ее к себе старческими руками. "Как же она стара, — подумал я, — лет за двести пятьдесят...". Рядом стоял выглядевший гораздо более молодым отец. Он явно был не в духе и все время бормотал что-то вроде: "Ну, хватит, хватит... Пошли домой...". Затем он уставился на меня и лицо его скривила гримаса. На пороге жилых комнат я столкнулся с молодым человеком, которому физиологически можно было дать лет тридцать. Он вскрикнул, увидев Татьяну, и поцеловал ее. Я понял, что это наверняка неожиданно вернувшийся брат.

— Флориан! Ты здесь! — Татьяна радостно захлопала в ладоши.

— Ой! Я забыла тебе сразу сказать... — начала было мать, но Флориан перебил ее:

— Дела пошли отлично, сестренка. Физики обещают несколько десятилетий спокойных солнц. Кругом полно народу и торговля поползла в гору...

Тут Флориан увидал меня:

— Кто это?

Татьяна слегка засуетилась:

— Ну... Это мой друг... Он вывез меня с Росса.

— Друг, говоришь, — братец, конечно, сразу все понял, и ему явно не понравилось мое происхождение.

Неловкую паузу прервала мать Татьяны:

— Ну что же мы стоим на пороге? Давайте-ка все в дом! Обо мне скоро почти забыли. Отчасти из-за того, что родные соскучились по Татьяне, и все внимание матери и брата было приковано к ней одной, да и сам я вел себя очень тихо, не встревая в беседу. Татьянин отец опять же вел себя несколько странно, хотя, может быть, эта его ворчливость — состояние души, с которым он появился на белый свет. Глава семейства даже не пытался изобразить на своем лице улыбку, а все время глядел или перед собой на стол, или на дверь, и бормотал, мол, надо бы загрузить корм, а не сидеть туг с вами... И жене приходилось порой удерживать его, схватив за руку. Наконец, отец с грохотом поднялся и направился прочь из кухни, позвав с собой сына. Уже выходя из комнаты, он повернулся к нам и сказал:

— Татьяна сегодня вечером подоит коров... — Глава семейства уставился на меня, соображая, чем я могу быть ему полезен. — А этот... — Наконец, произнес он и снова замолчал в нерешительности, а потом махнул рукой, — пусть делает, что хочет.

Татьяна поднялась с матерью на второй уровень, а я отправился поглазеть на ферму. То, что называли "коровами" и "овцами" наделе представляло собой ряды автоклавов с культурами тканей, продуцирующих молоко, мясо и шерсть. Глядя на это скопище техники и электроники, мне невольно подумалось, что проще было бы завести настоящих животных, чем так уродовать природу. Побродив пару часов по цехам производства, я вернулся в жилой сектор. Дверь на кухню была приоткрыта. Я тихо подкрался к щелке и услышал всхлипывания Татьяны и ласковый голос ее матери:

— Ну кто он тебе? Ты что, серьезно хочешь, чтобы он остался? Ну-ну, найдем мы тебе настоящего жениха. А этот... Еще неизвестно, человек ли он вообще...

— Он человек, мама.

— Но какой человек! — мать повысила голос. — Ты представляешь, что скажут соседи! Выйти замуж за искусственника! Это позор. Да еще неизвестно, разрешит ли ему начальство...

— Он свободный человек. И к тому же... Не обязательно нам жениться.

— Как это?! — послышался стук кулака по столу. — Не бывать такому позору в нашем роду! Побойся Бога! Это же грех несмываемый!

Я потихоньку отпрянул от двери и на цыпочках прошел дальше по коридору, сопровождаемый приглушенными рыданиями женщин.

До ужина я старался не попадаться никому на глаза. Когда мы располагались за столом, глава семейства молча оттеснил меня от того места, куда я хотел сесть. Сначала я не понял, в чем дело, но сообразил после, что хотел примоститься прямо под образом. "Ну что ж, если они не хотят осквернять мною святой лик в красном углу — извольте", — я сел в другом конце стола и еле заметно усмехнулся этой мысли. Татьяна появилась последней. Кончики ее ноздрей были красными от частых вытираний платком, а ресницы глаз слиплись от недавних слез. Она была очень привлекательна в таком заплаканном варианте, но я боялся лишний раз посмотреть на нее, дабы не вызвать вспышку гнева родителей. Скромно перекусив, я подождал, когда остальные откушают и сказал:

— Спасибо за хлеб-соль, но мне, пожалуй, пора на корабль, а то будут волноваться... — Тут Татьяна закрыла лицо ладонями и выбежала из кухни, но я сделал вид, что ничего не произошло. — Еще раз спасибо.

Я поднялся и, вежливо улыбаясь, попятился к двери. На лице матери появилась улыбка громадного облегчения.

Все кончено: кто с нами, кто не с нами — все решено и подведен итог. Но мы печалимся едва ли — все горести от нас уйдут в песок. В песок тропического пляжа, в песок прибрежной полосы... А жизнь дрожит осенней пряжей — той паутинкой с капелькой росы.