Чтение онлайн

– Спасибо, Миша, милый, письмо прочту - как не прочесть. От газет уж глаза болят, не то что душа. И ты - да все мы, не я один!
– все живем от почты до почты... Точно серая пелена затянула все кругом; и в окно глянешь - то метель, то вьюга. Да, ты прав, жить хочется! А как жить? Что делать теперь? Кажется, вырвали из сердца все самое родное, из рук - всякое полезное дело. Ты знаешь, Михаил, как я старался, сколько сил положил, а теперь думаю: дурак! И не потому, что делал, нет...Потому, что бросил! Вот и сижу тут, в снегах, - сколько лет! Сижу и теперь! Теперь, когда пошла вся эта чехарда министров, этот разврат, этот хаос, этот ужас… И ведь помочь делу не могу - нечем... Да и дела нет. Ничего нет.
– Он встал, заходил по комнате. Четкий, несмотря на годы, стройный и строгий силуэт против серого проема окна.

Осип Петрович снова опустился в кресла. Развернул письмо, по привычке делового человека сразу взглянул на подпись... Писал троюродный брат, Вася Дурново, товарищ детских игр в Муравишниках.

Какая, право, сила в этой охоте, если даже ему, Осипу Петровичу, воспитанному в Москве, европейски образованному, далекому, казалось бы, почти во всем от диких помещичьих инстинктов, - даже ему хочется смотреть и смотреть на эти листки, исписанные витиеватым старомодным почерком. И вправду, что может быть неизменней, чем сцена псовой охоты, - так думал Осип Петрович, успокаиваясь и вновь обращаясь к первой странице послания:

“Дорогой Михаил Васильевич!

Твое письмо получил. Ты спрашиваешь, что мы сделали в твое отсутствие.

Спешу поделиться с тобой своими впечатлениями травли матерого[30]. Жаль, что ты уехал с охоты и не был со мною 5-го декабря.

Выехали мы на розыск волков утром рано; охоту и гонцов[31] оставили ждать в усадьбе любезных гг. Ловейко.

Определили выход двух волков из острова[32] в чистое поле и с трудом проследили их в другой остров, где и обложили[33].

Послали за охотой; наметили лазы[34] и заняли их.

Наконец вдали показались своры борзых, а за ними толпа верховых. Послали заводить гонцов, стали рассылать своры по лазам. Борзые, как я знал и чувствовал, и как они впоследствие себя показали, - резвости безумной!

Ты, Михаил, знаешь, что мой Злоим держит обыкновенно прибылого[35] так, что я с великим трудом его отрываю. Не раз из-под него приходилось мне принимать прибылых. Подлинный кареевский злобач, а уж резвач - каких теперь мало.

Решили травить в угон[36], а если волки протравленные[37] вернутся, то после - травить встречу.

Итак, волки пошли. Впереди шел широким полным махом громадный волчина.

Выждав в меру, я бросил[38] свору:

– Улю-лю, милыя, улю-лю, родныя!!!...

И вот лихие борзые мигом встретили впоперек серого друга. Все смешались! Столбы снеговой пыли полетели и закрыли от нас дорогой момент - первый удар борзых.

Я увидел волка, распростертого на снегу, и над ним - моих борзых.

Волк собрался с силой, отряхнул борзых, могучим прыжком направился в мою сторону, и оторопевшие на миг борзые тут же вновь положили серого друга предо мною в пяти-семи саженях.

Борзые вновь впились. Тут, вижу, спеет Федор, мой доезжачий. Я вскричал, не помня себя:

– Падай скорее! Материк! Уйдет!

Федор молодцом упал на волка, и мы вдвоем сели на него верхом.

Вдруг слышу:

– С полем, Василий Митрофаныч!

Подскакал Константин Николаевич и начал струнить. Красавец-материк был на глазах у всех заструнен[39].

Слава борзым! Слава и нам!

Тут же около волка уселись. Закуски и вино были с собою.

Вспомянули, как следует, волю серого разбойника, - и полился разговор!

Отдохнув, поехали искать его подругу. Вечером, расставшись с любезными хозяевами, я отправил свою охоту домой, а сам со связанным серым другом покатил на тройке. К вечеру на другой день почувствовал сильную слабость, уехал из имения в город - и заболел. Врач заявил, что у меня сильное нервное потрясение: и только теперь прихожу в себя.

Кареев Сергей Сергеевич вполне прав, когда говорит, что для удара и приема матерого требуются крутые, сильные псовые борзые, а маленькие, как бы злобны ни были, не годятся...

Как сам я лежу теперь в постеле, так лежит и наш серый голубчик в волчатнике, не встает и не ест. Конечно, весной, по примеру прежних лет, выпущу его на свободу вместе с переярком-волчицей и его сыном: пусть гуляют на воле и вспоминают добром!

Ты знаешь, что я никогда не режу волков - только по необходимости. Не верю, чтоб в нашей местности был вред от серых друзей: бывало их много и в прежние годы, да вреда особого они не делали! Скоро волки совсем переведутся, и теперь уж их у нас почти нет.

Приходится мне ездить за ними далеко в отъезжее поле, ловить, выдерживать зиму и выпускать на весну, но они всегда куда-то пропадают, несмотря на громадные наши леса.

Стаю свою гончих, смычков десять, отправил на выставку, а самому поехать не удалось.

Надеюсь, дорогой мой Михаил Васильевич, полевать с тобою следующей зимой.

P.S. Теперь я пока слаб, но к тяге, Бог даст, окрепну. Бери ты свой Лепаж, шотландца Гарсона, жену, а я возьму свою Аннету, с ружьем Новотного, специально для нее заказанным, 22-го калибра, и желто-пегую Долли -старушку.

Всегда твой - Василий Дурново”.

– Что за жизнь, - думал, читая, Осип Петрович, - какие вехи: с начала весны - стрельба: тяга[40], ружейная охота с легавыми, потом кратковременное полевание с гончими и борзыми, во время дневок - опять стрельба. Далее хозяйственные заботы - перерыв до осени, псовая охота отдыхает.

Но скоро, скоро наступает главная пора - урожай собран, звезды на черном, холодном сентябрьском небе, низко над голыми стернистыми полями - и - свобода: осенняя охота с борзыми: заяц и красный зверь[41], по утрам туман... отцвели уж давно хризантемы в саду... тут и зима - это травля волков из саней. А там и снова тяга. Вот бы и мне так. Что ж не могу? А не попробовать ли? Ведь и сейчас уговаривает Михаил: поедем.

– Хочешь, - говорил тем временем Михаил, - и не один. Правда, баб у нас в отъезжее поле редко берут. Это англичане все с бабами скачут. Ну, так у них и охота другая: одну лису затравят - и по домам. А у нас не то...
– кузен задумался, но тут же взглянул мечтательно, бодро и страстно, стал рассказывать о главной охоте - старинном осеннем отъезжем поле:

– Раньше так и вовсе: отъезды по месяцу, далее ста верст, даже в пограничные губернии. Лошадей всякого рода, своих и гостинных, более эскадрона. Квартиры для отдыха охотников вперед заготавливали. Езда прерывалась только морозами... Так коли отъезд удачен, потешен и весел, то и товарищи из соседних губерний примыкали. Полевали недели по три, четыре и более... Цыгане, право слово. Кочевники. Кочевая, степная кровь! Куда эта кочующая жизнь сладка была в молодости! О доме, о делах никто, бывало, и не вспоминал, - загоревал кузен, припомнив нынешние хлопоты, долги и неустройства.
– Женатые как будто забывали свои семейства... Охота бывала барская: костюмы, доезжачие[42], донские лошади, два аккорда подстроенных рогов. Страсть кипела от барина до последнего выжлятника[43]! И езда была благородная - опушников[44] никто не терпел, излишней скачки тоже... После сытного обеда - споры, выводили и смотрели собак, а потом - рассказы, вино и карты.