Чтение онлайн

Свет в конце подворотни, может, и был спасением, но только не для меня.

Колесница, запряженная мной, резво выкатила на улицу, стариковские башмаки так же резво топали сзади, мы свернули направо, и тут я услышал, как хлопнула дверь парадной.

— Нет, брат, что там ни говори, а — пестиком. Но против пальца тоже не возражаю. Иногда бывало и пальцем.

— Пальцем-пальцем, а пестиком — только на военных парадах.

Это дядя Петя и инвалид Ртов, чтобы скрепить перемирие, вышли в Покровский сад выпить квасу.

— Сашка! Ну у тебя и велосипед! — крикнул дядя Петя Кузьмин.

— А это что за карась? Опять, что ли, родственник из Новгородской приехал? — сказал инвалид Ртов.

И тут я закричал: «Помогите!»

Дальше помню только пляшущий инвалидов костыль да то, как дедовы башмаки мелькают между деревьев садика, словно рыжие пузатые тараканы.

Вместе с дедом сгинуло и точило.

Смоляной бычок-тепловоз стоял, пригорюнившись, у перрона и говорил вокзалу: «Прощай». За спиной его переминались вагоны.

Еще один тепловоз, дрожа железным хвостом и нервно кусая рельсы, пристроился у вокзальной стрелки и ждал, когда подадут зеленый.

Кошачий глаз светофора все не хотел мигать: поезд не принимали. Подходы к шестой платформе занял «Северомуйск—Конотоп» — состав был цвета тоски.

Северомуйские жители терлись лицом о стекла, прощаясь с транзитным перроном. А тот, захоженный тысяченогой толпой, стоял на месте и все не трогался — не хотел.

Пассажиры уже обжились, укладывались на общих местах, шипело ситро, лопалась яичная скорлупа — уже как-будто и ехали.

А через перрон, напротив, позёвывали вагоны-люкс состава на Симферополь.

Носильщик бляха № 15 покуривал в начале перрона, глядя, как теплый воздух съедает папиросный дымок. С утра он уже наломался и ничего ему сейчас не хотелось — ни взваливать на телегу багаж, ни переть его, потея, к вагону. Стоять бы так и стоять, а денежки, чтобы ходили сами. И когда он услышал голос, то сказал в уме: «Подождет».

— Свободны? — повторил голос.

Но и бляха привык себя уважать. «Еще раз спросит, может, тогда отвечу. Бог любит троицу», — и пустил табачное колесо.

— Уважаемый, вы чего — оглохли? Я вас спрашиваю.

Бляха № 15 нехотя приоткрыл глаз, потом оба, потом раздвинул их в поллица и быстро отступил за тележку. Перед бляхой на асфальте перрона стоял и смотрел на него в упор черный кожаный чемодан. Взгляд его был пристальный и недобрый. А рядом с этим пристроился такой же второй, наверное, его близнец. И так же хмуро смотрел на бляху.

Бляха вмиг поскучнел. Папироса догорела до гильзы, и, чадя, занялась бумага. А он стоял как пришибленный, глотая вонючий дым.

Чемоданы тоже стояли. И ладно бы просто стояли — один из них, что был слева, прокашлялся и говорит:

— Мне бы на симферопольский, десятый вагон.

«Все, — решил для себя бляха, — с квасом надо кончать».

Сзади была стена, за стеной — зал ожидания. Влево-вправо — тоже не развернешься. Впереди — два чернокожих дьявола, говорящие по-людски.

Все пути перекрыты, бежать некуда, разве что к Богу в рай.

Он вытер горячий лоб, с тоской посмотрел на небо, но дорога к райским обителям была перегорожена тучей.

— Послушайте, поезд сейчас уйдет.

«Поезд? В рай поезда не ходят». Бляха сморгнул соринку, затекшую вместе с потом в глаз. После встряхнул головой.

Перед ним стоял человек. Плащ защитного цвета, кепочка набекрень, под козырьком — лепешка: нос, глаза, две ноздри. Такого среди вещей, и правда, немудрено не заметить.

Душа у бляхи отмякла. Он выбросил прогоркшую папиросу и закурил новую.

— На симферопольский, говоришь? — Бляха посмотрел на часы. — Поздно, уже ушел.

— Да как же ушел — не ушел. Вон он, на пятой платформе. — Человек замахал руками.

—- Сказано, ушел — так ушел. Слышишь, дымком запахло?

— Это северомуйский ушел, а мой еще — вон стоит.

Бляха пожал плечами:

— Ушел, не ушел — не мое дело. На пятую платформу не возим, чужой участок.

— Друг, выручите. Опаздываю.

Но бляха знал себе цену.

— На третью отвезти — могу. Хочешь на третью — грузи чемоданы.

— Да зачем мне на третью? Мне на пятую, к симферопольскому.

Бляха знал, что он делает. В носильно-тележечном ремесле он разбирался тонко.

Главное — выждать момент, когда поезд вот-вот уходит. Тогда клиент последние штаны с себя снимет. А так, за тридцать копеек — пускай дураки работают.

Бляха курил и слушал, как лязгнули малиновым звоном буферные сцепки вагонов. У симферопольского, на пятом пути.

— Господи, — сказал человек.

Бляха, тот не сказал ничего, он еще не докурил папиросу.

– Ну, — сказал наконец бляха, — ставь свои чемоданы.

Пассажир сложился скобой, так, что выперли на спине под плащом верблюжьи горбы лопаток. Чемоданы грохнули о телегу, и бляха полегонечку тронул.

Поезд уже дрожал.

— Пошибче бы, — нервничал пассажир и брякал в брюках монетами.

— Доставим. — Бляха остановил телегу. За поклажку не беспокойтесь, — сказал он, неторопливо закуривая. — В целости будет поклажка. Извиняюсь, какой вагон?

Поезда приходят, поезда уходят, а вокзал остается на месте.

И с вокзалом — бляхи.

Они стояли рядком, руки положив на тележки, и беседовали о Тунгусском метеорите.

Бляха № 15 тоже беседовал помаленьку, а когда разговор стихал, разглаживал в широком кармане морщинистый трудовой рубль.

Про чемоданы он уже и помнить не помнил, про их хозяина тоже: мало ли на земле чемоданов, и у каждого есть хозяин.

А на ближних путях к вокзалу уже ворочался «Симферопольский № 2».

Бывает и на бляху проруха — метеорит ему надоел, и пока в расписании дырка, он отправился в тележечный цех забивать козла.