Чтение онлайн

Я хранила эту коробку в ящике письменного стола и периодически доставала, чтобы перебрать свои сокровища или добавить что-нибудь новенькое. Сегодня я хотела положить туда ключ от прабабушкиного дома, а мамин дневник туда уже не помещался. Письмо от Гордея лежало в самом низу – я много лет уже его не открывала. И вот что-то снова нахлынуло…

Письменный стол был угловым, со множеством удобных полочек, где я расставляла книги, фотографии, разводила творческий бардак и знала, что это – мое убежище. Здесь я сидела ночами, когда заканчивала срочные статьи и медитировала в поисках заголовков на фарфоровую конструкцию из трех зеленых черепах и улитку Багажку – так в деревне называли озерные ракушки, свернутые спиралью. Стол находился в небольшой комнате с бежевыми обоями на втором этаже деревянного таунхауса.

Дом строился долго и мучительно. Он стал отражением наших с Гордеем отношений и все ещё нуждался в последних штрихах. Ремонт так и не закончился. Тогда мы с Гордеем спорили до ангины.

– Ты представляешь, сколько денег уйдет на твои фантазии? – возмущался он, стоя внизу, в просторной прихожей, плавно переходящей в столовую.

– Да, представляю. Но я не представляла, какой ты… ! – кричала я со второго этажа, не решаясь вставить обидное слово. Как участнику боевых действий, ему досталось лишь удостоверение, позволяющее бесплатно ездить на автобусе и посещать музеи. Ни выплат, ни квартиры он не получил. Хорошо зарабатывать в Вятанске было трудно. И Гордей ездил на вахту в Москву.

Даже сейчас, когда я сидела за любимым столом, мой взгляд постоянно натыкался на то, что он не успел (или не хотел?) доделать. Рамы в комнате так и не поменяли, и провод от удлинителя путался под ногами и бесил, когда в нем путалась я. Ну что, так трудно было спрятать его в специальный канал? Я поддела белый провод ногой, отбросила его с середины комнаты к стене, и, захватив мамину тетрадь, спустилась на первый этаж в кухню за чаем. Налила в прозрачную чашку черный цейлонский. Я специально завела прозрачные чашки, чтобы видеть, как насыщенный цвет заполняет емкость и чаинки отдают свой аромат. И не признавала чуть теплого блекло-безвкусного напитка. Когда горячая волна уже разбежалась по жилам, я взяла в руки сиреневую тетрадь.

Ровные заостренные буквы, похожие на миндальные орешки, плотно заполняли все страницы. Я пока просто листала их, не вчитываясь в слова. И вдруг на пол спикировал сложенный вдвое листок, тоже с миндальными буковками. Оказалось, это было письмо. Вверху, крупными буквами значилось – Асе, а даты не было. Отложив тетрадь, я принялась читать.

“Девочка моя, я не знаю, когда ты прочтешь это письмо. И где в этот момент будешь. Главное – я скажу то, что хотела сказать тебе, но как-то не получалось. Мы, матери дочерей, всегда думаем, что уж точно не будем такими, как наши матери. Но, к сожалению, совершаем все те же ошибки. Моя мама не так уж много думала о нас с сестрой. Иногда мне казалось, что вообще не думала. Она дитя войны, пошла работать в 14 лет. И так всю жизнь – до пенсии считала бесконечные цифры в зарплатных табелях. Мучилась с отцом, который пил так, будто сдавал специальные нормативы. Только вот медалей за это не давали. Царствие Небесное им обоим. Лежат теперь рядышком и, наверное, уже не ругаются.

Когда родилась ты, я решила, что буду самой лучшей матерью на свете. Наверное, так и было. Но потом появился твой брат. В три года ты стала старшей, и я забыла свое обещание. Твой брат отнимал у меня все силы, и ты научилась сама занимать себя. А по вечерам, сидя на своей кроватке, вздыхала, как маленькая старушка, и с тоской наблюдала, как я укладывала спать орущего брата. Ты хотела сказки на ночь, а мне уже некогда было их читать. Может, поэтому ты научилась выдумывать свои?

Когда ты уезжала из дома, мне так хотелось остановить тебя. И возможно, это было бы правильным решением. Но это было бы мое решение. И ты точно когда-нибудь упрекнула бы меня в этом. Иногда мне кажется, что ты и сейчас молчаливо упрекаешь меня, что не остановила. Но это твое решение, дочь! И ты можешь им гордиться. Оно сделало тебя сильнее и мудрее. И я рада, что ты выросла самостоятельной. Теперь, через годы, я вижу, что уж лучше быть немного отстраненной матерью, чем привязывать к себе дочь своенравными решениями. Моя бабушка Анна была в этом мастерица.

А наша Ева выросла такой, как ты. Я знаю, вы обе всегда найдете верный путь, и мне от этого спокойно, где бы я сейчас ни была…”

Миндальные буквы поплыли перед глазами. Соленые ручейки встретились на подбородке и покатились по шее. Как же мама права! Я тоже хотела стать для Евы самой лучшей мамой на свете, но, кажется, мне помешала работа. Ева действительно выросла самостоятельной. Но если я хотела, чтобы мама чаще возилась со мной, то Ева, наоборот, стремилась уединиться. Не очень-то она любила поддерживать семейные связи. Вся в отца! Захотела поступить в театральное училище, вопреки моим разумным доводам, и поступила. Ни куда-нибудь – в Москву. И тогда случилось чудо. Оказалось, что я нужна Еве.

Она звонила, рассказывала про сцендвиж и этюды, преподавателей космического масштаба и обсуждала, что можно записать в дневник наблюдений. Иногда мне казалось, что во мне тоже умерла актриса. Но мама успокаивала: “Не переживай, Ася, в каждой женщине живет актриса, уж поверь мне! Только не каждая выпускает ее на публичную сцену, бывает, и ради одного зрителя затевается спектакль”. А в этом смысле я была не такая уж талантливая актриса. На моего зрителя воздействовать было невозможно. Ну, практически.

Не в силах ещё что-либо читать, я поднялась в комнату Евы – она улетела в Крым на театральный фестиваль, и мне захотелось немного поностальгировать в её комнате. Она предпочитала минимализм – мебели почти не было, кроме диванчика, шкафа-пенала и письменного стола. Все стены оформлены по-разному в темно-серо-белых тонах, и никаких занавесок на окнах, только жалюзи. Я выглянула в окно. Со второго этажа открывался бескрайний вид на вятанские холмы, даже можно было разглядеть серебристую полоску реки. Сосед на своем участке ходил без футболки, демонстрируя поджарый торс, и поливал из шланга огород, потом зажимал струю и направлял на себя. Июль в этом году выдался жаркий, но в доме было прохладно. И я в поисках чего-то, что можно накинуть на плечи, оглянулась. На диванчике лежал большой пакет. Заглянула туда и узнала свою старую шубу – мутоновую, темно-коричневую, с капюшоном. Ева перед отъездом объявила:

– Мама, я заберу её, ты всё равно не носишь, а мне пригодится. Я тебе ещё не говорила, что у нас затевается постановка “Дама с мопсом”? Может, туда и пристроим.

– Шуба для мопса, что ли? – спросила я, открывая дверцу шкафа, где она должна была вроде висеть.

– Для главной героини! – засмеялась Ева, – Она такая… в самом среднем женском возрасте, ну, как раз шуба ей подходящая.

– Интересно, и какой же это возраст?

– Ну, примерно, как твой…

Могла ли я представить 15 лет назад, что так быстро окажусь в этом странном “среднем” возрасте, и что шуба, которая была пределом моих мечтаний, станет театральным реквизитом? А зритель исчезнет из моей жизни?

В тот день я шла из редакции домой и думала о шубе. На календаре значилось лето, и даже под вечер жара не спадала, а я вдруг вспомнила, что у меня никогда не было настоящей шубы. Тогда ещё это не было моветоном. Однажды мама принесла полушубок, который ей отдали по знакомству. Белый, из мутона, с черными лепестками-вставками. Он был тяжелым, руки в нем поднимались с трудом, но это не имело никакого значения. Потому что уж лучше неуклюжий натуральный полушубок, чем искусственное чудовище со «стеклянными» ворсинками – только такие тогда и продавались в универмагах во времена моего детства и студенчества.