Портрет Дженни
Шрифт:
С минуту она сидела, уйдя в себя, в какие-то неведомые мне дали. Потом встала, оправила платье и надела пальто и шляпку. Задержалась на пару секунд перед моим убогим зеркалом и улыбнулась мне прощальной улыбкой.
— Гуд-бай, Эдвин. Я вернусь, как только смогу. Вот увидите, я буду спешить…
Она шагнула к двери, но на пороге снова обернулась.
— Постарайтесь дождаться, — прошептали ее губы. — Постарайтесь дождаться меня.
Глава десятая
Иногда человеку остается лишь верить в то, что невозможно понять. Это одинаково справедливо и для мистика, убежденного в реальности чуда, и для ученого, исповедующего бесконечность Вселенной, хотя он и не может ее зримо представить. Ибо мозг наш не в состоянии вместить в себя бесконечность. Пытаясь охватить мыслью безбрежность мироздания, мы все равно подсознательно стараемся нащупать какой-то предел, какую-то опору, без которой дух наш словно повисает в пустоте. И однако — что если ни конца, ни предела действительно нет? Или если, достигнув конца, мы тем самым лишь вернемся к исходной точке?
Моим концом и началом была Дженни. И чем меньше я понимал, как все это может происходить, тем тверже была моя вера.
Она появилась спустя две недели. Всего две — но как же она изменилась с той нашей последней встречи! Когда легко взбежав по лестнице, он вошла в комнату, я буквально замер от изумления. Эта стройная девушка в распахнутом пальто, под которым виднелась строгая серая блузка и длинная, чуть не до пят, юбка, — неужели это правда Дженни?!
Она по-своему поняла мое замешательство.
— У меня в этом одеянии ужасно тоскливый вид, да, Эдвин? Ненавижу их дурацкую форму. Но ничего не поделаешь, они заставляют нас ее носить… Ой, я же не сказала самого главного! — Она хлопнула себя по лбу. — Я же теперь в пансионе. Тут недалеко, под Пикскиллом. Вместе с Эмили. Меня определила туда моя тетя.
— Я уже догадался, — кивнул я. — Но как ты выросла, Дженни! Прямо не узнать…
Действительно, в облике ее уже ничто не напоминало о встретившемся мне так недавно — или так давно — ребенке. Теперь это была уже девушка, пожалуй, еще чуть угловатая, но в движениях ее, в лице, во всей фигуре сквозила пробуждающаяся женственность. И я подумал, что с портретом надо поторопиться, а то будет поздно…
— Наконец-то дождался тебя, — радовался я, помогая ей раздеться. — Ну что, может, не теряя времени, начнем?
Она заняла свое место в кресле. Но меня смущала ее серая блузка, выламывающаяся из моего замысла. В конце концов мы решили, что она прикроет ее собственным пальто.
— А черное платье допишу потом, — пообещал я. — Это можно сделать и без тебя.
— Вы даже не сказали, рады ли меня видеть, — полушутливо надув губки, упрекнула Дженни.
— Будто ты сама не видишь, — отвечал я, усмехнувшись про себя этому первому невинному кокетству.
И мы начали наш сеанс, который, должен признаться, дался мне куда труднее, чем предыдущий.
Дженни была на сей раз непоседлива и говорлива. Ее переполняли новые впечатления, и ей не терпелось ими поделиться. То и дело она просила «на минутку прерваться», но минутки эти получались безразмерными, потому что, начав рассказывать, Дженни никак не могла кончить. И в конце концов я перестал прерываться, позволив ей болтать сколько влезет.
Каждая деталь ее жизни в монастырском пансионе казалась Дженни важной и интересной. Один рассказ сменялся другим. И про их девичий хор. И про монастырскую оранжерею, где им разрешается покупать у монахинь фрукты. И про придирки классной наставницы, чье прозвище даже не совсем прилично произнести. А вот в сестру Терезу, всегда такую спокойную и приветливую, все девочки просто влюблены, и ее уроки — самые желанные… И конечно, в центре всех этих рассказов была Эмили, с которой они жили в одной комнате и делились всем на свете — от чулок и тетрадок до самых заветных тайн. Под страшным секретом Дженни поведала мне, что на туалетном столике Эмили стоит — разумеется, когда они остаются в спальне одни, — фотография молодого человека с задумчивыми глазами и волнистой шевелюрой, в студенческой куртке со стоячим воротником, а внизу печатными буквами выведено имя: м-р Джон Гилберт.
И много еще чего рассказывала мне моя повзрослевшая гостья, но, каюсь, я многое пропустил мимо ушей, поглощенный работой. Работой, которая оказалась неизмеримо сложней, чем думалось вначале. В тот первый раз мне позировала одна Дженни, а сегодня — совсем другая… Да, можно было, наверно, как ни жалко, отбросить прежнее и начать все сначала. Но я понимал, что тогда мне уж точно не закончить сегодня портрет. А кто знает, когда я увижу ее вновь, и — какой она будет…
Никогда я еще не работал так напряженно и сосредоточенно. Дженни беззаботно болтала, а взгляд мой впитывал каждое ее движение, каждый вздох, каждый лучик ее глаз, и кисть, словно напрямую соединенная с моими зрачками, спешила перенести все это на полотно. В какие-то минуты мне начинало казаться, что я вижу даже больше, чем можно разглядеть, — озаренно вижу, каким было это лицо вчера и каким станет завтра. Поистине я чувствовал себя пловцом, одолевающим поток времени, дерзнувшим запечатлеть то, что не лицезрел еще ни один художник. И это ощущение неповторимости происходящего, казалось, передавалось моей руке. Время от времени я отходил от мольберта, чтобы взглянуть на рождающийся портрет со стороны, и каждый раз все больше убеждался, что подобного из-под моей кисти еще не выходило. Убеждался с радостью и словно бы даже с каким-то тайным испугом.
В полдень мы сделали перерыв, чтобы перекусить. Собственно, я охотно обошелся бы безо всякого ланча, но выяснилось, что Дженни прямо-таки жаждет что-нибудь сготовить, чтобы применить на практике полученные в пансионе кулинарные познания. Однако готовить-то, увы, было как раз не из чего.
— Сардины и сыр тебя не устроят? — виновато спрашивал я, перебирая свои немногочисленные припасы. — Есть еще крекеры и немного молока… Прости меня, ради Бога. Я же не знал, что ты придешь именно сегодня.
— Если бы были яйца, я могла бы сделать омлет, — сказала Дженни. — Ну ладно, я сделаю крекеры с сыром.
И она приступила к делу. Поставила на газ сковородку, расплавила на ней ломтики сыра (которые тут же стали подгорать, и я не на шутку испугался, как бы запах не достиг ноздрей миссис Джекис) и намазала полученный продукт на крекеры. Остывая, эта масса становилась все более резинообразной и все менее съедобной. Так что пришлось нам переключиться на сардины, запивая их молоком. Но Дженни ничуть не огорчилась.
— В следующий раз сготовлю что-нибудь повкуснее, — смеясь, пообещала она.
Мы немного поболтали о том о сем, и неожиданно Дженни призналась:
— А девчонки спрашивают о вас…
Это была новость. «Ну да, — подумал я, — если у Эмили есть м-р Гилберт, чем Дженни хуже? Каждой девочке в этом возрасте хочется иметь тайну, о которой можно пошептаться с подружками».
— Но я им ничего не рассказываю, — поспешила успокоить она. — Только то, что вы симпатичный и…
— Дженни нам пора за работу, — напомнил я. — Кончай глупости!
— И что вы прекрасный художник. И что вы едва не умерли с голоду. Это произвело на них самое большое впечатление — Она улыбнулась кокетливо и немного смущенно. — Они говорят, что это очень романтично. Прямо как в книгах.
— Господи! — вырвалось у меня.
— И по-моему, они завидуют, что я у вас вот так неожиданно появляюсь. Наверно, это тоже кажется романтичным… — Она посмеивалась и словно бы поддразнивала меня, но голос и порозовевшие щеки выдавали ее стеснение.
— Давай-ка лучше допивай молоко и — за дело. — Я постарался сказать это построже.