Чтение онлайн

— Евреи? — спрашивает.

— Нет, мы грузины. Там и родились.

— Документы!

— Нету документов.

— Пошли! Сказал он и повел их в комендатуру.

И там немцы сказали: «Гут»!

— Мы не евреи, — сказал Поплавский, — мы грузины!

— Расстегни штаны, — сказал полицай, и тут они все заржали.

А к вечеру повели их в лес, и маленький мальчик все плакал и вырывался у немцев. Вырвется, отбежит вперед и на колени перед ними становится.

— Простите! — просит. — Не убивайте! Что я вам сделал?

А те хохочут.

— А кто рассказал? — спрашивает дядя Ваня.

— А полицай… Ну, привели их к силосной яме и поставили на колени, а головы нагнуть велели. И тут этот Поплавский упал, как только они выстрелили, и остался жив в этой яме… А остальных, кто не упал, они еще раз прострелили в затылок. А этот старший Поплавский вечером в лес ушел и там хоронился и жил там в землянке, где уголь жгли… Так и спасся.

Старший спокойно рассказывает все это, а младший в такт его рассказу кивает головой.

— Рядом с нами тоже немцы жили. Утром приходят к нашим, вроде как в гости. Потом опять зашли. Что-то лопочут и давай искать… Все перерыли. И ушли… Дед и говорит мамке: «Плохи дела! У соседей у немца сигареты спи… Ну, словом, пропали». Мамка тут же нас в этот вечер и спрятала. Увела на кладбище в сторожку, что при церкви. Залезете, спрашивает, на чердак? Мы говорим, залезем. И Митьку она нам подала… Мы долго сидели — день и ночь. А наутро услыхали выстрелы… несколько раз… И мы плакали… и все сидели… и шевелиться боялись. А потом дед пришел: слезайте, говорит, и ведите себя ниже воды и тише травы, и от немцев — подальше.

А потом мы узнали, что кто-то из немцев увидел у Кольки-соседа сигарету. Они его взяли и пошли по домам. И к нам заходили, но нас не было. Взяли десять мальчишек и всех спрашивали: «Кто украл сигареты?» Те плакали и говорили, что не брали. Тогда их всех посадили в машину и держали там… на холоде… всю ночь. Утром согнали всех, кто мог ходить, на скотный двор. А мальчишек поставили у силосной ямы. И этот офицер, что ругал нас лодырями и пьяницами, объявил, что их казнят: «Родным разрешается сейчас о них поплакать. Но они умрут законно: одна немецкая сигарета — один русский мальчик!» И заржал. Потом их и пристрелили…

Младший качает головой. Какое-то время мы молчим.

— А как вы в Москве оказались? — спрашивает дядя Ваня.

— А ты нас в милицию не сдашь? — спрашивает старший.

— Я не легавый.

— Когда наши пришли, первым делом повесили старосту и тех двух полицаев. Их поймали уже на станции, они были в нашей военной форме. Их бы так и не нашли, но они напились и подрались, и их забрал патруль. А когда их повели, наши деревенские узнали. И мы там были на станции, когда ее разбомбило. Зерно горело, ну, мы и тушили, и на саночках домой увозили… А потом настал голод… Все чисто подъели. Дед наш помер. А мамка плачет и говорит: как хотите, а я вас в куски пошлю… Там хоть, может, спасетесь, а тут мы все сдохнем. А мы плачем, мы, говорим, лучше с тобой, мама, помрем. А она — свое. Я сама, говорит, так спаслась с Нюркой. Собирала кусочки в Москве и выжила, а здесь бы сдохла! И вы выживете, если до Москвы доберетесь. В Москве ведь не подыхают на улицах-то, не Ленинград ведь это… В Москве, говорят, как кто на улице упадет, так заберут в больницу и там кормят. Многие, говорят, нарочно падают, чтоб их там кормили… Вот и вы пойдете… Я вам адрес каждому зашью в ладанку… Только держитесь все вместе!

— Ну и где же собираете?

— Сначала не знали, а потом люди научили. Вы, говорят, по квартирам не ходите. Там сами голодают. А просите у военных столовых и у военных магазинов. Там вам каши накидают, и вы ее ешьте, с собой не носите; а у военных столовых корочек наберите. А у церкви вам денег дадут, кто может… А в электричках и в метро вы цельные шапки денег наберете — пойте только. А на рынке на эти деньги корочки купите или хлеба. И эти корочки сушите да матери посылайте посылками с почты. И мать у вас не помрет. Так многие делают. И мы так стали делать, спасибо людям!

— И поете?

— Поем… Митька поет очень хорошо «Как под звуки военной тревоги родилася красавица дочь» и «У детской кроватки…» А мы только подпеваем да смотрим, чтобы милиция нас не забрала.

— А где же прячете?

— Что?

— Ну, корочки и деньги?

— Не сердись, дяденька! — Старший нерешительно переминается. — Мы тебе не скажем… Мы прятали в одном месте, да нас обокрали…

— Я не вор, — глухо говорит дядя Ваня. — Я сам корочки собирал… Ну, а весной что делать будете?

— В деревню поедем! Корок наберем — много! И увезем все… На деньги, что насобираем, картошки купим! — мечтательно говорит старший. — Семян купим, огород посадим — и будем жить! — Он улыбается.

Ходики на стене показывают без десяти десять.

— Идти надо, — говорит Большетелов.

Он встает, встают и дети, надевают свои зипуны, туго подпоясываются кушаками и один за другим по очереди подают руку, дяде Ване.

— Заходите, — прощается с ними дядя Ваня.

И они поднимаются по лестнице, а я остаюсь сидеть напротив него. «Хороший он!» — думаю я.

— Дядя Ваня! А откуда ты знаешь Аркадия Аркадьевича и Никиту?

— Рядом жили.

— Рядом?!

— Почти что. Они на горочке, а мы внизу. Да-а… Было такое время… Он ведь богатый был! Богатый, а справедливый! Добрый — нет! — И дядя Ваня машет рукой. — Добрым не был, а справедливым был! Его ведь и солдаты не тронули в тот день, когда поубивали офицеров… Тебе, они сказали, делать тут нечего. Уходи, только смотри, чтобы другие не стукнули! Да… — продолжает дядя Ваня. — Чего только я не пересмотрел, сынок! Ужасть! А вот сестры его были добрые. Он улыбается и крутит головой. — Все еще до революции р о здали… И лес, и деньги… Бывало, мужики оденутся во все старое и рваное, придут перед окнами, а те сидят на венских стульях, чай пьют. Выйдут, как увидят, так обе с лица спадут… А тем только и надо: трясут этими обносками да еще полы раздвинут — рвань показать: помогите, ваши благородства!

Так все и р о здали! И дом свой на горе под больницу отдали, а сами во флигеле жили. Мы, говорят, как все раздадим, так в учительницы пойдем, с народом жить станем. Это — мечта наша! Ну не глупы ли?! — восклицает дядя Ваня. — Ну можно ли с нашим народом жить? Ну, правда, бывает, что и народ тоже справедливый… Как начались погромы-то, наши мужички и собрались: как да что? Будем грабить или нет? Не мы, дак другие! Ну и пошли к сестрам Аркадия Аркадьевича-то… Те сидят. Белые как бумага личики-то. Все уж пр о знали.

— Здравствуйте! — сами говорят первые.

А я вижу, уж их трясет. Жалко так стало… Ну, думаю, что будет? А мужики и говорят:

— Вы уж нас, барышни, простите! Время ведь такое… сами знаете… Нельзя вас не пограбить, все равно — другие придут, еще хуже будет! Но, как мы худого от вас не видели, то вас мы не тронем — живите, как жили. Вы уж сами скажите, чего вам не жалко… то мы и пожгем и пограбим… для порядка!

— А нам всего жалко! Нам и книжки нужны, и оранжерея, и музыка!