Чтение онлайн

Андрей в раздражении захлопнул альбом. И задумался. Дело явно украдено. Любые следы, ведущие к таинственному Васе — заметены подчистую, и, возможно, уже давно. Единственное, что у него есть — это год. Что ж, и это уже неплохо. Он скопировал в записную книжку все имена и фамилии из третьей группы. Впереди его ждало знакомство с несколькими, скорее всего не признанными, гениями. И сия перспектива Андрея совсем не вдохновляла.

Он отодвинул с противным лязгом стул, вызвав откровенное неодобрение архивариуса, и, поблагодарив, удалился. Уже на выходе из здания столкнулся в дверях со страннейшей девицей в индийской юбке и кольцом в носу. А столкнувшись с ней и пробормотав извинения, вдруг замер.

Он чувствовал, что еще не все выяснил у руководителя факультета. Поднялся наверх. И вновь постучался в кабинет к Мамонову. Но ему не повезло. У Николая Александровича проходило совещание. За длинным столом сидели какие-то седовласые мужи, все резко обернувшиеся на его стук. Мамонов, чуть нахмурившись и кивком извинившись перед присутствующими, подошел к двери.

— Чем могу быть еще вам полезен? — спросил он.

— Простите, что беспокою. Но я не смог найти фамилии. Документы уничтожены. Зато я теперь знаю, в какой группе он учился и в каком году. И…

— Постойте-ка. Вы хотите сказать, что он выкрал свое личное дело?

— Не только. Он ликвидировал все ведущие к нему нити: экзаменационные листы, фотографии.

— Но как?!

— Воровать из архивов ему не впервой. Если вышло в Монтобане, то уж тут…

Мамонов посерьезнел:

— Думаете, это он — ваш убийца?

— Если он ни при чем, зачем красть документы?

Внезапно за спиной у Андрея раздался топот, шумное дыхание. Капитан обернулся: к ним бежал, с виноватым лицом, круглый человечек, одетый в широченные брюки и мятый серый пиджак.

— Николай Александрович! Сорри! Застрял в пробках!

Мамонов поднял бровь:

— Все ты выдумываешь, Синяев. Знающие люди мне донесли, что машина у тебя уже три месяца как в ремонте. И ездишь ты — на метро. А на заседания опаздываешь — как раньше.

Синяев вынул из кармана почти такой же, как у Мамонова, старорежимный клетчатый платок, больше похожий на полотенце, вытер им лоснящийся лоб и развел толстыми ручками:

— Каюсь! Вы ж знаете, мы, художники, редко бываем в ладах со временем.

— Ты, Синяев, скоро будешь не в ладах со мной. Проходи уже!

«Синяев… Синяев…» — перед глазами у Андрея плыли строчки с фамилиями. Он схватил толстяка за обшлаг пиджака, когда тот уже проходил внутрь кабинета.

Толстяк дернулся и с удивлением воззрился на неизвестного:

— Вам чего?

— Капитан Яковлев, — и Андрей отработанным жестом продемонстрировал удостоверение. — Вы, случайно не учились с неким Василием?

— Чего? — Синяев перевел обескураженный взгляд на Мамонова: — Николай Александрович, что тут про…

Мамонов ободряюще ему улыбнулся:

— Толя, помнишь, учился у нас один блестящий товарищ, ушел еще с третьего курса?

— Бакрин, что ли? — насупился Синяев. — Так я и не учился с ним. В смысле — я раньше поступил, а он…

— Бакрин! Точно! Как я мог забыть! — Мамонов засиял, что твой царский золотой, и повернулся к Андрею: — Это он. Человек, которого вы ищете!

— Отлично, — сказал Андрей скорее себе, чем Мамонову, и, не обращая внимания на насупившегося Синяева, пожал профессорскую руку и исчез за дверью.

— Бинго! — Андреева физиономия лучилась довольством, и Маша, даже не зная еще, в чем, собственно, дело, не могла не улыбнуться в ответ. — Я, похоже, нашел нашего убийцу!

И Андрей, эдак гордо — ни дать ни взять шериф и усмиритель ковбоев, сел на край стола и победно поглядел на Машу.

— Ого! Поздравляю!

— Зовут Василий Бакрин, чуть больше сорока, гениальный художник, вынужденный, из экономических соображений, уйти из искусства, чтобы помогать больной матери и тетке — то есть заметь — налицо юношеская травма. Нелюдимый, с плохим характером. Ну что, — он поднял брови, — похож на нашего персонажа?

— Похож. — Маше очень хотелось его расцеловать — и за результаты, и за чистую, без примесей, стопроцентную радость, исходящую от него искрящейся волной. — Еще как похож!

— В архиве он документы подчистил — что само по себе показательно, но мы дадим на него запрос по нашим каналам, — заявил Андрей, спрыгнув со стола. — А у тебя что нового? — И он летящим движением — чтобы никто не заметил — погладил ее по щеке.

Маша подняла на него глаза, пожала плечами:

— Ну что может сравниться с Матильдой моей! Это я, если что, о тебе… — подмигнула она. — К слову — за этой блестящей идеей, связанной с поиском студентов в художественных вузах, совсем забыла тебе рассказать, как сходила в Пушкинку.

— Это когда решила «приглядеться»?

— Да. Я присмотрелась.

— И как?

— Увидела натюрморт…

— Ого! Прям вот так? В музее? — поддразнил ее Андрей. — Неожиданно.

— Ничего особенного на самом деле, — сникла Маша. — Итальянский, автор неизвестен. Такое хорошего качества полотно. Не шедевр, — Маша повела плечом. — Но на нем присутствует скрипка, и висит он напротив единственной в Пушкинке работы Энгра. Будто отражение, второй лик художника, понимаешь?

Андрей нахмурился:

— Не вижу связи.

— Просто Энгр, как гласит его биография, был еще и отличным скрипачом.

— И..?

— И ничего, — раздраженно отмахнулась Маша. — Глупости! Укол бессмысленной женской интуиции.

— Хорошо сформулировала, — подмигнул ей в свою очередь Андрей и сел к компьютеру.

Лев Александрович являлся замдиректора одного из крупнейших музеев. Но до того, как занять эту в высшей степени почетную, но административную должность, он был искусствоведом, и высокого полета, а также проявил себя мастером атрибуций, способным к искусствоведческим прозрениям. И вот чувство досады после ухода барышни с Петровки (вполне интеллигентной, покашливал одобрительно он у себя в кабинете — даже удивительно!) не давало ему покоя. Что-то и правда не так с этим качественным, но абсолютно не выдающимся натюрмортом со скрипкой. Но что? В конце концов, уговорил он себя к вечеру понедельника, никто не мешает ему посвятить некоторое время успокоению собственных нервов. Воспримем сие как старческое чудачество — да, старческое, уже пора перестать кокетничать!

И Лев Александрович решительно спустился в архив, где запросил досье на картину, папку с историей покупки, реставрациями, списком вывозных и внутренних, музейных, выставок. Из папки выпала черно-белая фотография: любая картина в собрании имеет такое «паспортное фото». Многие карточки датировались 30–40-ми годами ХХ века, еще до появления цветной фотографии. Лев Александрович поправил птичьим жестом очки на хрящеватом носу и внимательно просмотрел снимки.

И вдруг охнул и стал нащупывать за спиной стул. А нащупав, упал на него, не отрывая взгляда от фото.