Порубежье
Шрифт:
— Эт-то что-о-о ту-у-у… А-а-ах!
Ушат с водой все-таки перевернулся, обдавая незадачливого Неклюду грязными брызгами. За углом дома послышался стремительный топот босых пяток.
— Эх, жаль не на голову!
— Ничего, ему и так досталось! Тикаем! Тикаем!
Старший из сорванцов чуть не споткнулся о какой-то серый кулек за домом, вроде как даже и живой, но рассматривать было некогда, Неклюда уже вопил на всю деревню, сообщая о состоявшейся проказе:
— Убили! Зашибли до смерти, супостаты!
«Супостаты» благополучно сбежали.
Неклюда лениво почесал живот и направился в избу. Надо ведь и в поле идти, а то со вчерашнего что-то разморило не на шутку. Вот ведь экая несправедливость! У кого-то ужо всё и посеяно, и посажено, а у него и конь не валялся! Кому-то помогают, а он, Неклюда, как лишний! Вот эти бесенята! Нет чтоб натаскали воды — так оставьте у дома, или уж хочется полить — так полейте огород! А то ишь, баловаться!
За домом серенький кулек крутанулся и превратился в маленького ладного мужичка. Только одет плохо, да узелок у груди держит. Домовой с грустью взглянул на обветшалую избу, еще раз вздохнул и тихонько пошел к околице.
— Ты куда ж это направился?
Пестрая птичка, похожая на сойку, склонила набочок голову.
— Э-эх! Да куды-нибудь! — горестно вздохнул домовой. — Нету больше моих сил! Нету! — Он в сердцах бросил узелок на землю. — И так один остался! И овинники ушли, и банник! А ему, лентяю толстобокому, всё нипочем! — Домовой погрозил тощим кулачком в сторону избы. — Ужо вона будет тебе! Лодырь! Сам такой, а хозяйка еще хуже! Изба не метена, пол не скоблен, что стол, что огород — всё едино, репу сажать можно!
Скотины нету, да и была бы — с голоду б передохла! Солнце же вона, встает, а эти лежебоки еще дрыхнут на соломке! Зато вчерась ох как песни-то пели! Сам — не дурак вроде, и руки на месте, вчерась печь барыне класть закончил, да кто сейчас печи кладет? В поле надоть! Но энтому лодырю Поляница не указ! Он печь сложил, грошики получил — и к Мирону. У Мирона его тож не очень привечают, шкалик купил — и домой. Меланья пустой репы запарила, вот и сидели вечеряли. Песни пели, а потом на судьбу свою жалились. Птица заинтересованно повернула голову.
— Ась? Чего жалились-то? Да, вестимо, всё тоже. Что одни-одинешеньки на старости лет, что Макошь детишек всех прибрала… А кто им Род? Нечего было сиротку на погибель отправлять. Макошь того не любит.
Да… Вот уж десять лет минуло, как решил Неклюда избавиться от племянницы-приживалки, свез ее в лес, тьфу, пакостник. Всем-то в деревне сказал, что Василиса сама в лес пошла да заблудилась, а я-то знаю, я-то видел! Тьфу, пакостник! Только Макошь-то всё знает, и вместе с сироткой евоный сынок старшой убег. Да, я видал и не остановил — да! Ибо рядом с таким гнильем и доброе гнить начать может! Вот и сбег Федорка.
А Макошь — она всё видит. Как ни убивались по старшему сыну Неклюды, но так и не поняли неправды своей.
Вот Макошь остальных деток к себе и прибрала, остались они одинешеньки. И хоть тут бы подумать, сиротку какую в дом взять, ан нет! Всё куска лишнего жалеют. Да всё жалеют так, чтоб, значит, поработать поменьше. Тьфу, лодыри! Я уж сколько мог за домом смотрел, и мел, и печь чистил, а всё едино. Не видят, не хотят. Ну их. Уйду я!
— Да куда ж ты пойдешь? Не зван — не ждан? Тебе ж так негоже?
— А вот выйду за околицу да помру… Всё лучше, чем так мучиться! — Домовой присел на узелочек и пустил скупую слезу.
— Ой-ой… — покачала головой птица. — Ну негоже так, негоже. — Это твой дом, и твоя доля в том есть, что хозяева у тебя такие! Видать, ты где-то недосмотрел! Больно уж ты добрый! Мел он, печь чистил, ты бы лучше хозяйке кой-что начистил, чтоб не смела в постели до рассвета валяться.
— Ага, я как-то пытался ее придушить, так она, курва, мне попом пригрозила!
— А чего душить-то? Ты домовой или кто? У тебя что, клопов нету?
— Нету… Даже тараканов нету, им жрать нечего…
— А ты заведи! Клопам, им завсегда есть что жрать, особливо тех, кто в кровати полеживает.
— Э-э-э… — Домовой почесал бороду… А жизнь-то не такая и мрачная…
— И ты, это, брось эти штучки, — между тем продолжала птица. — Ты молод еще, ста лет нету, за околицу он собрался! Место славное, дом поправить можно, еще лет двести проживешь, а потом и хозяйкой обзаведешься. Земля тут хорошая, червячки жирные, значит, хозяйство хорошее справить можно. А что хозяин такой паршивый, дак у людей век не долог…
У домового от работы мысли аж шапка съехала на затылок. Это ж… М-да… клопы! Вот вы у меня попляшете, ленивые хозяева, вот попляшете!..
****
Позолотила чистым светом Зарница поля, крыши домов, благословила вместе с подругой Поляницей рачительных хозяев, что уже в поле вышли, попробовала лучиком пробраться сквозь рассохшиеся ставни лентяев, что еще не проснулись, и пошла дальше рассвет дарить.
А на яви наступал белый день.
Глава пятая
Натопить русскую печь — это еще то дело. Надо выложить дрова колодцем, посерединке покрошить лучину да бересту, разжечь. Потом вовремя трубу закрыть — чтоб и жар прочь не вылетел, и не угореть. Летом печь раз в три дня топится, а то и раз в неделю. Стряпать можно и во дворе, на летней печке, где и варенье сварить, и репу запарить. Но большую печь всё одно топить надобно. Перво-наперво это хлеб, его на летней кухне не спечешь, второе — это белье стирать: как хлеб пекут, так в тот же день и стирают, варят белье со щелоком да с золой, а поначалу замачивают, а после несут на реку мыть. Еще холсты льняные поварить можно, чтоб помягче полотно было…
Катерина, жена Луки-обозника, своими холстами славилась, тонкие они у нее выходили, белые-белые и мягкие. Не только семью одевала, но и купцам заезжим да местным сбывала свой товар. А тут еще талант у дочери средней открылся — вышивает страсть как хорошо! Даже денег не жаль на шелкову нитку! Такие узоры Любава вышивает, аж глаз завораживает! Эх, жаль, девка. Замуж выскочит — и всё, а поймут ли в семье новой, что ее, Любавы, талант — не в поле спину гнуть, а за пяльцами сидеть? За одну вышиту ей рубаху мешок зерна дают, а за кафтан аж два! Но народ-то каждый своим умом крепок.