Поскольку я живу
Шрифт:
Полина резко обернулась и полоснула по нему злым взглядом.
– Глупо? – уточнила она медленно. Как – глупо. Вопрос – ответ. – Что же ты в этом нашел глупого?
Мудак, который ее бросил. Мудак, который ее бросил. Мудак – это лучше, чем брат. Он так решил. Давно, жизнь назад. А может и две – с учетом его клиники.
– Я решил, что с бывших не убудет. Не самое умное решение в моей жизни.
– Не убудет, - проговорила Полина негромко, протянула руку и мимолетно коснулась кожи на его груди.
Иван вздрогнул и отстранился. Взгляд от ее лица метнулся к ладони, застывшей в воздухе. И только сейчас самым краем глаз он заметил. Увидел. Она босая. Стоит перед ним – босая. И тянет к нему руку.
– Что с тобой? – спросил он, вперившись в ее маленькие ступни с аккуратными пальцами. На щиколотке – он помнил – одна из восьми родинок по всему телу. Крошечное выпуклое пятнышко, от которого он дурел.
– Ничего, - улыбнулась она и сделала к Ваньке шаг, уменьшив расстояние между ними. – А с тобой что?
От этого ее шага он не знал куда деться. Отступать? Да она в угол его загнала. В тупик, из которого выхода нет.
– Поль, ты пила? – пробормотал Иван.
– Прикинь! – рассмеялась Полина. – Нашла здесь нашу водку. Купуй українське. Припереться в Берлин, чтобы пить нашу водку! Вот что глупо, - и резко переменила настроение. – Я – жаба?
– Чего?!
– А ты – сказочный принц, - продолжала она гнуть свое, - которого заставляют с этой гадкой жабой целоваться. Изверги! Сильно страдал?
– Штофель, что ты несешь? – охренел он окончательно. Она пьяная – что само по себе выглядит зверски. Особенно когда он знает… знал, что она никогда не пила в том их прошлом, которое все еще тлело. Так не пила. Но только сейчас начало доходить другое. Еще более чудовищное. То, как выглядела его выходка на съемочной площадке для нее. То, как она выглядела. Как он…
– Себя – тебе! Ну не убудет же, а! Мне скучно одной в номере, а тебе – нет? Или девок тягаешь? Так считай, сегодня сама пришла, - хохотнула Полина. – Не переживай, жениться заставлять не буду. Я там была, мне там не понравилось.
Она снова подняла руку, положила ему на плечо, как несколько часов назад на площадке, и потянулась к нему губами за поцелуем. Иван не выдержал. Отшатнулся. Взгляд дикий. Голодный. Страшный. Она предлагала ему себя. Спустя пять лет – босая и пьяная. И он не знал, что с этим делать.
– Тебе бы проспаться, а не… - попытался возразить Иван, потому что нужно же было что-то возразить.
Некоторое время она молча смотрела на него. Не отстранялась, но и не приближалась. Если в ее голове и бродили мысли, взгляд их не отражал. Но она выразила их словами, глухими и медленными.
А я заплачу, а! За услуги. Дам больше, чем ты тогда, мне не жалко…
Его глаза застыли так же, как и ее. Ничего не выражая и ничего не оставляя для надежды. Только непонимание в первую секунду, которое тут же исчезло, сменившись зияющей пустотой.
– Поль, перестань, - прошептал он, чуть ниже склонившись к ней и понимая, что играет с огнем. – Меня не возбуждают и никогда не возбуждали пьяные в хлам женщины.
– Просто интересно, ты сам цену придумал, или мама помогала? – не слушая его, продолжала Полина. – Вы по каким меркам определяли?
– Ты о чем, Господи?
И этот вопрос остался без внимания. Она тряхнула головой, отчаянно прижалась к нему, быстро, легко коснулась поцелуями его лица и шеи, и губы ее зашептали у самого его уха:
– Я скучаю, Вань…
Оторвать ее от себя сейчас, в эту минуту? Льнущую к нему, податливую, теплую, как раньше. Срывающую все краны, все стопы, всю его прежнюю жизнь в эти годы. Потому что он не просто скучал. Он не жил без нее. Он бродил от точки до точки, которыми определялось его существование, но не жил. Ее тело – его собственный оскверненный храм. И нигде, ни с кем, никогда он не чувствовал того трепета, той бескрайней нежности, той сдирающей крышу страсти, что были с ней. Экстаз сродни очищению.
– Не надо, Полин… - нашел он в себе силы попытаться остановить ее – зная, что слова не действуют. Но отстраниться не мог.
– Чего не надо? – шептала она. Ее руки снова оказались на его коже – под рубашкой. Кончиками пальцев, как по клавишам, она бегала по его позвонкам и обжигалась, сама горела, вздрагивала каждым вздохом. Отстранившись на короткое мгновение, показавшееся ей вечностью, она пробежалась пальцами по платью и нетерпеливо скинула его с себя. Снова прижалась к нему теперь уже обнаженной кожей и судорожно, мучительно выдохнула, глядя ему прямо в лицо: - Я люблю тебя.
Он негромко охнул. Если закрыть глаза. Если просто чувствовать. Как утром. Как раньше. Восемь родинок, вторая из сегодняшних – на груди, сейчас скрытой кружевом. И крошечное светлое пятно от ожога чуть ниже локтя. Оспочка – прививка. Все ее тело – заново. Слепой – только подушечки верхних фаланг зрячие, блуждающие по помнимому. Всегда помнимому. Есть ли там что-то новое, чего не было? Тело ведь меняется. И ее изменилось. Не могло остаться прежним.
Через что она прошла? Через две двери на пути к нему. Через собственную боль. Через гибель своих надежд. Через крах чаяний. Через разочарования. В ком? В нем? В себе? Есть ли место другим между ними?
Она та же. То, что в ней принадлежало ему, – то же. Хоть слепому, хоть зрячему. Они отравлены друг другом. Такое не проходит.
И губам – всего миллиметр до ее лица. Но этого Ваня не видит, потому что боится раскрыть глаза, растворяясь в ее «я люблю тебя». Как к источнику приникая к этим словам. Его никто не любил и никогда не полюбит так, как она. Никто. Никому не будет больно за него. Никто не будет шептать: «Не надо!», - останавливая его в мгновении от жестокости, на которую, видит бог, он способен.
– Зорина, - пробормотал Иван севшим голосом.
Она улыбнулась. Зорина… как раньше. Если и правда смежить веки, можно поверить, что нет ничего, что бы их разделяло. Закинув руки ему на шею, потерлась щекой о его, уже тронутую щетиной, и прикусила мочку уха. Забываясь, забывая… Обо всем на свете. Где они и кто они. Что с ними было. Неважно…
– Ванька, - зашептала она, - все неважно. Слышишь?
Он слышал. Звук ее голоса. Каждое слово. Ее трепетное «Ванька». Ее обещающее «все». Ее обрубающее эту ночь и тусклый свет бра «неважно». Обрубающее с плотью, с костьми, с нитями вен. Потому что важно. Потому что ничего не будет. Потому что нельзя.