Чтение онлайн

Время от времени кто-нибудь из футуристов объявляет свой «бенефис», и по случаю такого «торжества» входная плата повышается уже до 5 рублей.

Р. Меч <Р. Менделевич>. Кафе поэтов. Московский листок. 1917. № 273. 16 декабря.

Ну, или там, помню, Гольцшмидт. <…> Красивое лицо греческого, понимаете… как скульптуры вот греческие: аполлоновский профиль, курчавая головка, небольшой лоб стройный, — вот как греческая, понимаете. На нем полудамская кофта с квадратным вырезом, с оторочкой, и <…> на цепи какой-то медальон. <…> Большой, порядочный медальон, он был в таком духе, как сейчас девушки вот носят модные. Там, в Настасьинском переулке, его выступления были беспомощны. Я его помню, если отклониться, когда этот Гольцшмидт вывешивал афиши по всей Москве — объявлял конференцию девушек. Он выступал в Политехническом музее вот перед девушками, пленяя их своей красотой, и плел всякую ерунду. Он брал на себя миссию, вообще, объяснить, как жить нужно, как укреплять тело и так далее. Он говорил, например: «Как вы спите, девушки? Ведь самая естественная поза для человека — это поза нерожденного ребенка: он держится в чреве матери скорчившись, и его ручки положены между приподнятых коленочек». Ну, Гольцшмидт, конечно, — это фигура проходящая. Рассказывали о том, что он раньше разбивал о свою голову такие дюймовые доски…

Д. Егоров. <Устные мемуары>. Собрание фонодокументов им. В. Д. Дувакина, ед. хр. 61.

Зимой 1917 года, не помню точно числа и месяца, на московских улицах появились маленькие красные афиши, гласившие, что в Настасьинском переулке в д. № 15 на Тверской открылось «Кафе поэтов», с эстрады которого читаются стихи футуристами Василием Каменским, Владимиром Маяковским, Давидом Бурлюком, футуристом жизни Владимиром Гольцшмидтом и их молодыми друзьями, устраиваются диспуты, лекции и проч. Афиши эти читались и перечитывались, вызывая много толков среди московских обывателей. Говорили о «кафе футуристов» или, как его окрестили в прессе, «Кафе четырех Бурлюков из Настасьинского переулка», что только не лень. Принимавшие фантастические размеры толки, самого скандального свойства, частью были основаны на недавней правдоподобной легенде о лекциях футуристов, с обругиванием публики и выплескиванием на нее остатков чая с эстрады, на толках о шествии футуристов с раскрашенными физиономиями, а главным же образом на ежедневном лицезрении с 12 до 3 дня богатырской фигуры «футуриста жизни», самого директора кафе Владимира Гольцшмидта прогуливающегося по Кузнецкому, в открытой парчовой рубашечке, декольте и куртомажнэ, в браслетах и медальонах, с обсыпанной золотистой пудрой частью кудрявой головы, то одинокого и мечтательного, то окруженного последователями, одетыми в не менее оригинальные костюмы. Толки эти поддерживались и листовыми афишами с портретом «русского иога», все того же самого Владимира Гольцшмидта, анонсировавшими о лекциях «футуриста жизни», на которых последний учил опрощению, давал ответы на все вопросы публики и, наконец, «во имя солнечных радостей» разбивал чуть ли не пятисантиметровые сосновые доски, о свою же собственную позолоченную голову (сему высокопоучительному зрелищу я был свидетелем лично).

Немало говорили и о «босоножке-футуристке» Елене Бучинской, выступавшей на лекциях «иога», по секрету передавая, что это не кто-нибудь, а дочь самой Тэффи, о выступлениях «отца и матери русского футуризма» — Давида Бурлюка и Василия Каменского и о многом, многом другом, создававшем вокруг маленького кафе в Настасьинском переулке, атмосферу места интересного, скандального и увлекательного. <…>

На одном уровне с эстрадой ближе к кухне помещалась дверь в директорскую. Комната эта, любимое место пребывания нас, завсегдатаев кафе, представляла из себя узкий закоулок, умещавший кровать с пологом, стол и табуретку. Стены директорской были сплошь оклеены саженными афишами выступлений русского иога и китов футуризма во всех городах «Российской Империи». При чем одна из афиш указывала на то, что сам русский иог начал свое служение солнцу участием в одном из чемпионатов французской борьбы. <…>

На прилавке буфета продавались карточки Владимира Гольцшмидта, в костюме и без оного <…> Входная плата, в начале существования кафе, была в 3 рубля, внесшим же единовременно сотенную Гольцшмидт выдавал «билет действительного друга». Такой билет я получил на второй или на третий день моего знакомства с Гольцшмидтом, да кстати сказать, их редко кто и приобретал, в большинстве Гольцшмидт попросту раздавал их близким «кафе» людям. «Билет действительного друга» выдавался на право посещения всех платных вечеров, включая экстраординарно-футуристические и подписывался обоими директорами: — В. Гольцшмидтом и В. Каменским. <…>

Никакой официальной программы обычно не было, попросту решали в директорской, что публики достаточно, можно начать выступления и Гольцшмидт отправлялся на эстраду поучать «опрощению жизни»… <…> Из актеров постоянно выступала в кафе А. Р. Гольцшмидт, концертная певица, обладавшая очень приятным небольшим голосом, Елена Бучинская и Аристарх Климов. И Климов, и Анна Гольцшмидт пели незатейливые лирические романсики, ничего общего ни с футуризмом, ни с новым искусством не имевшие. <…>

Маяковский, единственный из китов, одевался без особого чудачества. Он ходил в черном костюме, с красным шарфом вместо галстука. О Гольцшмидте я уже и не говорю, этот всегда был одет, или, вернее сказать раздет, более, чем оригинально <…>

Я не буду говорить здесь о целом ряде вечеров и лекций В. Гольцшмидта с разбиванием досок и участием А. Р. Гольцшмидт и Елены Бучинской <…>

Из «экстраординарно-футуристических» вечеров в самом кафе поэтов наиболее памятны: — «Маскарад» и «Состязание на кубок кафе поэтов». К маскараду готовились мы долго и напряженно. Все хотели явиться в костюмах. В результате же костюмированных почти не было. Бурлюк пришел в какой-то шутовской кофте с намалеванным цветком на щеке; Гольцшмидт, как мать родила, но зато загримированный в коричневый цвет, с браслетами, медальонами, звериной шкурой вместо фигового листика и в сандалиях — зрелище было в достаточной мере занятное. <…> Трагикомедия с выборами «короля поэтов» навела В. Р. Гольцшмидта на мысль устроить в начале февраля 1918 года, состязание молодых поэтов на приз: «Кубок кафе поэтов». Киты от состязания были устранены. Участие в нем, насколько помнится, приняли Н. Поплавская, Н. де Гурно, М. Кларк, Е. Панайотти, С. Заров, А. Климов, А. Кусиков, В. Королевич, Н. Кугушева, С. Тиванов, Л. Моносзон, Д. Бурлюк (причисленный к молодежи), я и некоторые другие <…> Приз — «серебряный кубок» случайно получил поэт «португалец» Юрий Вилиардо, затмивший нас рядом горячих и красочных стихотворений посвященных солнцу.

Н. Захаров-Мэнский. Как поэты вышли на улицу (Отрывки из дневника и воспоминаний о быте московских поэтов в кофейный период русской литературы). Часть Iая (1917–1918 г.). РГБ, ф. 653, карт. 48., ед. хр. 5.

В Б. аудит. Полит. муз. в субб., 30 дек., в 7 ч. веч., состоится ЕЛКА ФУТУРИСТОВ, с участ. Давида Бурлюка, Владимира Гольцшмидта, Василия Каменского, Владимира Маяковского и др. Вакханалия. Стихи. Речи. Парадоксы. Открытия. Возможности. Качания. Предсказания. Рычания. Хохот. Жел. прин. уч. в украш. елки фут. приг. за 1 ч. с собств. игруш. Бил. прод. у швейц. Полит. муз. и в маг. Вольфа.

Русские ведомости. 1917. № 275. 24 декабря (6 января).

Я развыступался. Была «Елка футуристов» в Политехническом. Народищу было, как на советской демонстрации. К началу вечера выяснилось, что из 4-х объявленных на афише не будет Бурлюка, Каменского, а Гольцшмидт отказывается. Вертел ручку сам. Жутко вспомнить.

Письма Маяковского к Л. Ю. Брик. Новое о Маяковском. М., 1958. — (Литературное наследство. Т. 65).

Они появились в России года за два до войны, как зловещие вестники нависающей катастрофы. Они ходили по улицам в полосатых кофтах и с разрисованными лицами; веселились, когда обыватели приходили в ужас от их стишков, написанных одними звуками (слова, а тем более смысл, они отрицали), от их «беспредметных» картин, изображавших пятна, буквы, крючки, с вклеенными кусками обой и газет. Одно время они помещали в полотна деревянные ложки, подошвы, трубки и пр.

Это были прожорливые молодые люди, с великолепными желудками и крепкими челюстями. Один из них — «учитель жизни» — для доказательства своей мужской силы всенародно ломал на голове доски и в особых прокламациях призывал девушек отрешиться от предрассудков, предлагая им свои услуги. (Год тому назад я его видел в Москве, он был в шелковой блузе, в золотых браслетах, в серьгах, и с волосами, обсыпанными серебряной пудрой.)

А. Толстой. Торжествующее искусство. Общее дело. Париж, 1919. 7 сентября.

Ежедневное выступление футуристов Давида Бурлюка, Владимира Гольцшмидта, Владимира Маяковского, Василия Каменского и друзей искусства. ЭСТРАДА ВСЕМ!!! Программа с 9 до 1 ч.н.

Наше время. 1918. № 30. 19 (6) февраля.

Кафе поначалу субсидировалось московским булочником Филипповым. Этого булочника приручал Бурлюк, воспитывая из него мецената. Булочник оказался податлив. Он производил на досуге стихи. В стихах чувствовалось влияние Каменского. Булочник издал на плотнейшей бумаге внушительный сборник «Мой дар». Дар был анонимным. Впоследствии, за спиной всех поэтов, кафе откупил примазавшийся к футуризму, величавший себя «футуристом жизни», некий Владимир Г<ольцшмидт>. Это была одна из ловких операций проповедника «солнечной жизни». Он поставил всех перед совершившимся фактом, одним ударом заняв главные позиции. Помимо старшей сестры его, оперной певицы, еще раньше подрабатывавшей в кафе, за буфетной стойкой появилась его мамаша, за кассу села младшая сестра. В тот вечер Маяковский был мрачен. Обрушился на спекулянтов в искусстве. Г<ольцшмидт> пробовал защищаться, жаловался, что никто его не понимает. Публика недоумевала, не зная, из-за чего заварился спор. Бурлюк умиротворял Маяковского, убеждая не срывать сезон.

Но кто бы ни владел предприятием, хозяйство строилось так: было несколько постоянных сотрудников, обслуживавших каждый вечер эстраду. Поэты — Маяковский, Каменский, Бурлюк. Вышеупомянутая певица, «поэт-певец» Аристарх Климов. В этот штат включился и я.

С. Спасский. Москва. В. Маяковский в воспоминаниях современников. М., 1963.

Кафе поэтов помещалось в полуподвале, кажется, в бывшей прачечной. В длинной, с нависшими над головами сводами и грубо размалеванными стенами комнате стояли простые столы. В конце возвышалась сколоченная из досок небольшая эстрада. С эстрады читались стихи и пелись песенки. За столами сидела разношерстная публика, больше солидные присяжные поверенные с совсем не солидными дамами, и наслаждалась не столько заумной поэзией, сколько ожиданием скандала и подававшимся на стол жареным гусем или индейкой с проперченной красной капустой. <…> К тому времени, когда я впервые забрел в кафе поэтов, оно было откуплено неким Гольцшмидтом. Старшая сестра его, оперная певица, давно подвизалась в футуристическом кафе, и он, посадив младшую в кассу, а мать за буфетную стойку, сделал его как бы семейной своей собственностью. Из поэтов постоянно бывали в кафе Маяковский, Каменский и Бурлюк.