Чтение онлайн

А теперь чуть отвлечемся от вопроса, “кто виноват?!” и поинтересуемся мнением члена-корреспондента ГАН В.А. Сидоренко, в чем суть проблемы. На Западе объективное понимание вероятности и тех или иных серьезных техногенных и социальных последствий формируется в процессе открытого общения, взаимной перепроверки, контроля и взаимного обогащения знаниями, пониманием ситуации. В такой обстановке может выработаться адекватная система противодействия опасности, которая включает доступность технических решений и их обсуждение. Так негативные последствия минимизируются.

Политическая система СССР отрицательные аспекты замазывала, позволяла пройти мимо. Наша хозяйственная система не предусматривала достаточных мер контроля. Сама структура ответственности хозяйственных субъектов размазывалась; не концентрировалась и возможность реализации этой ответственности. В совокупности эти факторы вели к тому, что могли появиться и недостатки конструкции атомного реактора, и мимо них можно было пройти, как мимо недостатков культуры эксплуатации. В результате, появилась технология с объективно повышенной опасностью. Однако сегодня, она не должна восприниматься как некое запретное направление деятельности. Важно отдавать себе отчет в том, что устранение внешних условий, позволяющих появиться этой опасности, должно быть более важным, чем ликвидация конкретных технических погрешностей или ошибок. В конечном счете, сегодня важно именно это.

Гласность, открытость, хорошая организация, нормальные юридические отношения, преобразование политических структур — вот, что важно и с точки зрения уменьшения опасности ядерной техники.

Сегодня важно при всем осознании трагичности чернобыльской ситуации понимать, что есть и база для оптимизма. В конце концов, не все так плохо, чтобы слепо смиряться перед якобы неизбежной обреченностью. Объективная опасность технологий в условиях научно-технического прогресса проявлялась и будет проявляться всегда. Выход — в нахождении адекватных мер организации использования этих технологий и защиты от их негативных качеств.

 * * *

Но вернемся к событиям на Чернобыльской АЭС.

И раньше на ЧАЭС на упреки вышестоящего руководства главный инженер ЧАЭС Н.М. Фомин и его заместитель А.С. Дятлов неизменно отвечали: “Станция план выполняет надежно. Какие могут быть претензии?” Руководившие экспериментом убеждены в его полезности, экономической целесообразности. А исходная надежность реактора ведь считалась гарантированной. Дятлов, опытный ядерщик и грамотный инженер, вообще возражений не любил. Но вот ситуация стала противоестественной — и Дятлов растерялся. Психологи знают, что стрессовая ситуация не просто вызывает к жизни “второе дыхание”. Она создает качественно новое состояние нервной системы. Один начинает мыслить особенно четко. Другой, обладающий в обычных условиях сильной нервной системой, может и растеряться. Тут психологам предстоит еще немало поработать, отыскивая ключи для профессионального отбора, хотя трудностей немало: моделировать стресс недопустимо, а для его прогнозирования в мире еще не разработали методик.

Правда, Дятлов, придя в себя от шока, какое-то время ходил по разрушенному блоку станции, сильно облучился, приказывал подавать воду в реактор, хотя Ювченко ему доложил: он видел своими глазами раскрытый аппарат! Над тем местом, где должна быть крышка, видел яркое голубое свечение! — Дятлов не поверил... Из-за его команд многие получили лучевую болезнь без нужды. Здесь людей приучили возражать не больше одного раза, а потом исполнять приказ. И, повинуясь приказу, тот же Ювченко пошел открывать задвижки...

Не так уж и бессмысленно заливать реактор водой, если не знаешь, что от него ничего не осталось. Обычно чернобыльскую аварию сравнивают с американской, на Три Майл Айленд. Там действительно вода приостановила процесс, и специалисты об этом знали. Но здание реакторного отделения АЭС ТМА — под колпаком, авария же была значительно меньшего масштаба, хотя и сопровождалась расплавлением активной зоны реактора, выходом под оболочку большого количества продуктов деления и некоторым загрязнением открытой территории.

Что же удивляться действиям высшего руководства станции, если один из руководителей отдела труда и техники безопасности АЭС Красножон, прекрасно зная, что дозиметры зашкаливают, тем не менее, уверял персонал, что работать — можно (понимай — без ограничений). Сам же облачился в гидрокостюм с пластиковым шлемом. А ведь его обязанностью была забота о людях. Не имеет значения, что на четвертом энергоблоке в тот момент были дозиметры не очень большой разрешающей способности. Но на то ведь они и служат, чтобы предупреждать об опасности.

Я уже говорила о том, что люди утренней смены, зная об аварии и о переполненной медсанчасти, тем не менее, вышли работу, низкий им поклон... И вот тогда заместитель главного инженера станции М.А. Лютов приказал начальнику утренней смены цеха ТАИ (телемеханики, автоматики и измерений) А.И. Бибикову послать ремонтников, чтобы замерили температуру графитовой кладки реактора. Алексей Иванович ответил просто: “Посмотри в окно, графит валяется там...” — и никого не послал. Но и это заявление никого не убедило, по-прежнему станционное начальство считало, что реактор — цел! С момента катастрофы прошли не минуты — часы...

Состояние шока понять можно. Но мне кажется, что у некоторых руководителей сильнее, чем профессиональные качества (а они были достаточно высоки) в этой действительно кошмарной ситуации срабатывало чувство страха не за свою жизнь, а перед неизбежным гневом высшего начальства. Приучили докладывать о достижениях, а признаваться — в “отдельных недостатках”.

Сам по себе высокий уровень радиации — это психогенный фактор, а недостаток информации об уровне радиационных полей в зоне работ может вызвать чувство безотчетного страха.

Способность преодолеть страх — и есть то качество человеческого поведения, которое принято характеризовать как подвиг. Неадекватными примерами поведения в такой опасной ситуации порой были как раз отчаянная смелость некоторых эксплуатационников и желание посмотреть после взрыва на аварийный реактор. А у некоторых руководителей Чернобыльской АЭС, наоборот, — стремление спрятаться в безопасное место и без нужды посылать подчиненных, в том числе и своих заместителей, начальников цехов, начальников смен других энергоблоков в самое пекло. По этой последней причине ЧАЭС оказалась в значительной мере без руководителей, тогда как главный инженер, его заместитель и директор станции в самые опасные часы находились в бункере под АБК-1.

Собственно, руководители станции должны были находиться в бункере — не гоже генералу размахивать шашкой. От него требуется оценивать обстановку на поле боя, направлять подразделения своей армии и беречь солдат и офицеров. Однако, здесь, по сути, оказалось выполненным лишь первое условие. Оперативный персонал станции вынужден был принять на себя во многом и тяжесть организационных забот, так как значительная часть “среднего командного состава”, свершив свой гражданский подвиг, уже на рассвете 26 апреля выбыла из строя.