Чтение онлайн

В Чернобыле женщин-ликвидаторов было мало, соответственно мало для них и свободного жилья. Анисимова жила с дезактиваторщицами, бывшими припятчанками. Ее поразили пустые глаза этих женщин, не знавших, куда именно в Крым отправили отдыхать их детей, где находятся мужья (“где-то видели в зоне, в другой смене”). Люди с опустошенной душой.

— Меня постоянно мучит мысль, что все, кто коснулся Чернобыля, его гнет будут нести до конца жизни, боясь за свое здоровье, теперешних детей и детей их детей, хотя объективно уровень радиации сейчас, в 96-м и не очень велик. Проблема Чернобыля уже не остра, для нашего народа, для государства ее как бы и нет больше, хотя объективно она существует. Но в подсознании прошедших зону, жителей пострадавших территорий, она будет пульсировать независимо от “глобальных” обстоятельств: “Все от Чернобыля" — даже у тех, кто грамотно оценивает ситуацию, не преувеличивая опасность. У ликвидаторов плохие кровеносные сосуды, у многих болят ноги, суставы, проявляются признаки раннего, то есть “радиационного” старения. Эта психологическая заноза делает чернобыльские последствия более сложными, чем последствия Афганистана или Вьетнама для американских солдат. Чернобыльский синдром. И он будет психологически довлеть даже после того, как уйдет это поколение чернобыльцев. Поэтому внимание общества, государства к ликвидаторам — не просто проявление гуманизма. Это — показатель здоровья самого общества.

Однажды загорелся “грязный” лес. Поблизости были военные — тоже призывники, или попросту — “партизаны”. Бросились они на этот пожар с тем, что попало под руку — били огонь своими же бушлатами, лопатами, ветками, топтали ногами. А потом сами “звенели” на дозконтроле. Глупо? Величайший из мудрецов древности Аристотель, живший 1350 лет назад, который и сегодня во многом воспринимается, как наш современник, говорил: “Конечно, мужество не бывает вовсе без страсти и порыва. Только этот порыв должен исходить от разума и быть устремлен к прекрасному”. Да, мудрость его за многие века не померкла: эти люди понимали, ради чего рисковали: горящий лес разнес бы радионуклиды с дымом и пеплом на большие расстояния. Конечно, если рассуждать с теперешних позиций, то даже рыжий лес по сравнению с открытым реактором внес бы относительно небольшой вклад в общий радиационный фон. Тогда же любая дополнительная радиация воспринималась как враг №1. С этим сталкивались, выполняя буквально любую работу в чернобыльской зоне.

Обстановка была настолько сложной, что грамотное и даже просто смелое организационное или техническое решение помогало защитить людей от лишних доз буквально во всех случаях. Ну, взять хотя бы одно из таких решений — необычные бетонные работы у подножья четвертого энергоблока: сто тысяч квадратных метров поверхности земли машинами с дистанционным управлением покрывали полуметровым слоем сухой бетонной смеси и поливали водой. Бетон — неплохой изолятор радиоактивности. Сколь возможно, смесь выравнивали бульдозерами. Следом за дело вновь принималась радиоуправляемая техника. А сверху для верности еще положили бетонные плиты.

Но так полно использовать радиоуправляемую технику удавалось редко. А работы, между тем, абсолютно все требовали скорости, точности и профессионализма. Оттого-то более или менее сложные операции выполняли в основном профессионалы — физики, эксплуатационники, энергостроители, грамотные дозиметристы. Этим, между прочим, главным образом объясняется и отказ в ответ на многочисленные письменные предложения добровольцев из всех уголков Советского Союза.

Профессионал быстрее и грамотнее выполнит работу. Он умеет грамотно вести себя с радиоактивными веществами и не пытается “брать врага” штурмом, кавалерийским налетом. А ведь был и такой случай. Один генерал личным примером, пренебрегая техническими средствами, в Чернобыле в начале мая 86-го повел солдат “в бой” (?!) на площадке АЭС по кускам графита. Надо ли это комментировать? Надо ли объяснять важность обучения новичков, особенно молодых ребят осторожности и профессиональным навыкам не только в момент реальной опасности?

Именно в самый опасный, первый период пришлось выполнять широкомасштабные работы по ликвидации последствий аварии, притом на открытой местности, да еще на территории АЭС.

На поверхности земли опасность представляла радиоактивная пыль. Большинство “горячих точек” — на территории АЭС. Но ветер перемещал пыль. И здесь бригадиру или начальнику участка на строительных или монтажных работах надо было достоверно знать, в каких условиях будут работать люди именно в данный момент. Поэтому впереди всегда шли дозиметристы.

Одетые, как операторы АЭС, в белые костюмы, а часто и в белых перчатках, дозиметристы начинали каждый рабочий день в 30-километровой зоне. Возникла даже мода на белые костюмы. Особо лихие пижоны правдами, а в основном — неправдами добывали их на ЧАЭС.

Дозиметристы определяли допустимое время присутствия человека в том или ином месте. Рабочая смена некоторых из них продолжалась секунды. Лихачество не поощрял никто. И фронтовики ведь уважают друг друга не за отчаянную храбрость и бессмысленное ухарство, а за то, что победил и не подставился зря под пули. Вот и в Чернобыле всех ценили за умение работать, ни хватая лишние бэры.

Большинство дозиметристов были воины-химики. Дозиметрический контроль, радиационная и химическая разведка, дезактивация, дегазация и дезинфекция боевой техники, обмундирования и прочих материальных средств, дегазация и дезактивация местности, “засечка” ядерных взрывов — это их служебные обязанности. Они призваны защищать военных и мирное население от радиоактивного, химического, биологического поражения, вообще от оружия массового поражения.

Однако немало и гражданских, “своих” дозиметристов обслуживало персонал ЧАЭС, энергостроителей и монтажников. В большинстве случаев, словно саперы, они шли спереди рабочих бригад.

Вот обычный журналистский репортаж июня 1986 года. Пишет корреспондент еженедельника “Собеседник” Михаил Сердюков: “Солнце купалось в Припяти. Был знойный вечер. Водитель нашего бронетранспортера Толик Радовиченко резко затормозил возле третьего блока АЭС. Приехали. Я схватился за ручку люка, но водитель это действие предупредил. “Спокойно, — сказал он солидным баском. — Спешка вообще нигде не нужна, а здесь особенно. Сначала выходит дозиметрист. За ним идут остальные”. Роль дозиметриста взял на себя Станислав Богатыренко, офицер, инженер испытательной пожарной лаборатории УПО Донецкой области. Командирован в Чернобыль, назначен заместителем начальника штаба пожарной охраны АЭС. Бесстрашный. О нем в зоне ходят легенды... Мы выскочили из машины. На первый взгляд ничего необычного. Я достал фотоаппарат и сделал несколько снимков. — “Достаточно, — быстро сказал Богатыренко и потянул меня за собой. — Едем. Не забывай, пожалуйста, где находишься”. Водитель дал газ... Я лишь там побывал; а ведь они работают!”

Между прочим, в Припяти посторонним тогда было вообще запрещено фотографировать, так что дело не только в опасности. Ни корреспондент правильно понял: он — лишь побывал...

Среди дозиметристов были и женщины. Одна из них — маленькая, хрупкая, но с железной волей Надежда Ивановна Калинина. До чернобыльской “войны” она возглавляла производственное подразделение по изготовлению твэлов. Ей сказали, что на ЧАЭС понадобились дозиметристы. “Поедете?” — “Если необходимо, конечно, поеду”. Для нее в работе главное всегда одно: выполнить как можно лучше, точнее. Работать пришлось в помещениях станции... А это — далеко не Сочи.

В мае часто полученную дозу определяли по пройденным маршрутам: знаешь степень загрязненности территории и время нахождения — легко подсчитать дозу. В самом начале, когда только у энергостроителей одновременно работало больше трех тысяч человек, было особенно важно, и притом немедленно знать дозу, которую получил каждый. В Управлении строительства ЧАЭС (УС АЭС) дозконтроль в таких масштабах был абсолютно новым и прежде — ненужным делом. Но уже 1 мая 1986 года здесь появилась своя служба радиационной безопасности, которая обслуживала первое время и эксплуатационников атомной станции. Поначалу у работников этой службы не было даже каталогов приборов, которые целесообразнее заказывать для массового пользования и обработки данных. Начинали буквально с нуля. Но это были грамотные специалисты и дело свое знали хорошо.

— Главное — нам не хватает индивидуальных приборов для определения радиационной обстановки, — сетовал начальник службы контроля радиационной безопасности УС ЧАЭС В.К. Сухецкий в июне 1986 г. — На стройке их практически нет, хотя они необходимы, по меньшей мере, каждому руководителю. Мало и переносных приборов для определения радиационной обстановки, установок для экспресс-анализа проб: куда дует ветер, там и загрязненность повышается. Какова она в данный момент? Что собой представляют крупно- и мелкодисперсные частицы в воздухе? Все это можно определить только с помощью приборов, но их катастрофически не хватает. Их наша промышленность выпускала, но в недостаточном количестве. Что-то удалось вывезти из зданий Чернобыльской станции, что-то достали на других АЭС. Но никто ведь не предполагал, что таких приборов и устройств понадобятся тысячи. Мало, наконец, самих дозиметристов, и нам приходится учить новичков.