Чтение онлайн

К 3.00, когда на плацдарме уже дрались две роты волынцев и сотня пластунов, турецкие аванпосты зажгли тревожные сигнальные вехи, да и вражеский лазутчик на левом берегу догадался, что началась настоящая переправа, сумел поджечь ветряную мельницу и тут же был расстрелян. После этого к переправе бросились турецкие части и батареи из Систова и Вардены.

Передовая турецкая рота, выбежав к саженному обрыву, выстроилась над ним и стала бить залпами по подходящим понтонам, а под обрывом сидели волынцы и пластуны, считая залпы. После пятнадцатого, когда турки стали перезаряжать свои винчестеры, засовывая патроны в подствольные магазины, солдаты выскочили на обрыв и перекололи всех, но потом и сами полегли под пулями подошедшего табора (батальона).

Две подоспевшие турецкие батареи заняли позиции на окраине Систова и открыли огонь. Тогда с остервенением заработали русские пушкари. На одну турецкую батарею обрушили снаряды три русские батареи, на другую — две. А всего за день боя русские батареи израсходовали дотоле невиданное число снарядов — по 44 на ствол.

Спасательными средствами командовал поручик Федоров. Когда из-за туч выглянула луна, по его понтону бил целый табор. Подбирая тонущих, флотский поручик добрался до правого берега, доставил спасенных и раненых к месту посадки, будучи дважды тяжело раненным, шинель его была пробита в 16 местах, а в понтоне залатали 29 пробоин.

В 8.30, сверкая мокрыми бортами и надстройками, с баржами на буксире, ощетинившимися штыками десантных батальонов, подошла «Аннета». И только тогда турецкое командование поняло, что произошло непоправимое: успешно началась главная переправа русских войск.

Дунай крутил и разбрасывал лодки и понтоны. Высадившиеся солдаты и казаки разных частей тут же сами сбивались в отряды, назначали командиров и бросались в бой туда, где было тяжелей. Вскоре захватили Систово.

Броненосный корвет «Хивзи-Рахман» и десятипушечный пароход с тремя сотнями стрелков на палубе направились от Никополя к переправе. Навстречу им, подняв шестовые мины, устремились катера «Опыт», «Генерал-адмирал» и «Красотка». По левому берегу мчались конные батареи. Спешила целая флотилия шлюпок и лодок с матросами гвардейского Балтийского и Черноморского экипажей. Вооруженные закидными крючьями и баграми лесосплавщиков, они, как во флибустьерские времена, шли на абордаж современных броненосцев. Помня решительность «Шутки» и участь монитора «Сельфи», вражеские боевые корабли повернули обратно и больше к переправе прорываться не пытались.

Налетевшая через несколько суток буря разметала и потопила почти все железные понтоны, приготовленные для наводки мостов. Мосты были наведены на деревянных понтонах, и по ним на правый берег хлынули главные силы Дунайской армии.

На плацдарме и во время наводки мостов на всех угрожаемых участках появлялся «безработный» генерал Михаил Скобелев. Он мгновенно улавливал сложившуюся обстановку, тут же из разрозненных групп формировал ударные отряды и вел их в бой. Позже в своем донесении генерал Драгомиров особо отметил заслуги Скобелева. Его вызвали в Главную квартиру и… дали выговор за то, что совался туда, куда не спрашивали.

Это форсирование Дуная, обошедшееся русским всего в 800 человек убитыми и ранеными, позволившее пропустить по мостам почти четвертьмиллионную армию, впоследствии вошло во все учебники как грамотная, классическая операция.

Она произвела на турецкое правительство удручающее впечатление. Ранее принятый план заманивания неприятеля в глубь Болгарии был забыт. Спохватились, что нет надлежащих резервов и армии разбросаны. Срочно из Черногории морем доставляли войска Сулейман-паши, торопили Осман-пашу идти из Виддина на Плевну. Перекрывали укреплениями горные проходы на Балканах.

Был найден козел отпущения — престарелый главнокомандующий Абдул-Керим-паша. Он был снят с должности и отдан под суд, а с ним заодно и военный министр Редиф-паша. В это время в Константинополе объявился авантюрист Карл Дитрих (Детруа). Он тотчас принял ислам и под именем Махмед-Али-паши стал главнокомандующим.

А в эти дни, обливаясь потом, по 12–16 часов в день в лагере под Плоешти болгарские ополченцы копали ложементы, тыкали штыками чучела из ивовых прутьев, разрубали саблями комья сырой глины, лупили прикладами набалдашники на шестах и проклинали все на свете…

Приказ о выступлении был дан после того, как был наведен первый понтонный мост через Дунай.

Если ранее в походном строю ополченцев слышались обрывки разговоров, реплики, проглатываемые при оклике унтеров, то, когда с южной окраины Зимницы открылась ширь Дуная, замолкли все — от командиров до рядовых. Глухо звучали шаги, тяжело дышали люди, бряцало оружие, даже кони, словно поняв состояние людей, тянули молча, изредка поводя ушами. Под бревнами гати хлюпала вода и вылетала фонтанчиками. У входа на новый мост через протоку на остров Бужиреску стоял поручик-сапер с красными от бессонницы глазами и даже покачивался от однообразного движения колонн.

Вот Дунай дохнул в лица прохладой; солнечные блики от его поверхности затрепетали на лицах теплыми детскими ладошками. Как передать состояние этих людей, с каждым шагом приближающихся к своей родине? Шли седые, битые-перебитые на родной земле, в Сербии и Черногории четники, сознавая, что наконец-то пробил этот час, о котором народ мечтал полтысячи лет. У молодых лихорадочно блестели глаза, и они не думали об испытаниях, а может, и гибели, ждущих их впереди. Вот колонны одна за другой вступили на настил румынского моста с острова Бужиреску на остров Адда, притомив своей тяжестью понтоны так, что казались со стороны идущими по воде. Невольно все подтянулись, старались четче и дружнее шагать… И такой нелепой показалась команда офицеров:

— Сбить ногу! Кому говорят, сбить ногу!

Кому и зачем сбивать ногу? Этой команде не учили, командиры забыли о ней.

Николов побежал вдоль колонны, на ходу объясняя, что с того времени, когда во Франции под дружным шагом солдатского строя обрушился крепкий мост, во всех уставах запрещено идти по мостам в ногу.

Словно внезапно разбуженные от глубокого сна, ополченцы ошалело смотрели на своего вечно отсутствующего командира, недоумевая, при чем тут Франция и какой-то дурацкий мост, когда сейчас впереди то, о чем мечтали деды и прадеды.

Но как только роты ступили на переплетенную корневищами деревьев землю острова Адда, командиры опять закричали:

— Взять ногу! Ать-два, ать-два!

С поворота снова Дунай, лента Верхнего Болгарского моста, холмы родины, ее береговые кручи… и опять беснуются командиры:

— Сбить ногу! Сбить ногу!

…Сбивали ногу… может, не сбивали, а с каждым шагом приближалась Болгария! Десять шагов… восемь… шесть… четыре… два… один!

И кто бы подумал! Истовый служака русской армии старший унтер-офицер Делчо Генчев вдруг, сдавленно простонав, выскочил из строя, упал ничком, раскинув руки, вонзив пальцы в илистую землю. За ним последовали другие. Со стороны показалось бы, что по колонне внезапно ударили в упор картечью…

Офицеры и унтеры растерялись.

Самый свирепый в ополчении фельдфебель Опара и тот оторопел от такого святотатственного нарушения строя, начал багроветь, наливаться тяжелой служебной злобой. А перед ним поднялся молоденький ополченец, не отряхнулся; по лицу его, покрытому землей, двумя светлыми ручейками текли слезы. Он вымолвил:

— Я… я… родился в Румынии… родину видел только с того берега и… и… вот…

Опара как-то расслабленно осел и руки его повисли плетьми, он только тихо выдохнул: