Чтение онлайн

Вокруг маяка завывал ветер; Джек чувствовал, как воздух скользит по склонам. Страницы шуршали у него в руках, город на всех языках нашептывал свои грустные полупьяные песни о горьких радостях. Джек подумал, что слышит шаги госпитальеров, царапанье и чирканье кремня. Луч маяка осветил их, выхватив из темноты татуировки. Эти тайны были куда древнее, чем он себе представлял. В одном из журналов Фрэнка он прочел, что в пещерах горы Кармель обнаружены останки более давние, чем все истории и мифы, Гильгамеш, реки крови и ловкие боги. Пергамент трепетал в его руках.

«Я уговорил семерых госпитальеров отложить на несколько часов свои нечестивые занятия и проводить меня на гору. Это узкий и длинный хребет, круто обрывающийся к морю со стороны Акры и более пологий вблизи Иерусалима; он покрыт чахлым кустарником и сплошь усеян пещерами. Монастырь был заброшен и уже начал разрушаться, поскольку в течение тридцати лет никто его не поддерживал в должном порядке. Из кельи приора, из трапезной и часовни, а также из монашеских келий были вынесены столы, скамьи и распятия; весь скот был забит или отпущен на волю. Остались только книги — драгоценные сочинения Августина, Ансельма и Беды, даже Вульгата, которая лежала на полу пещеры.

Когда мы обозревали это запустение, то услышали в отдалении негромкий звук, как бы от бегущей воды, но убедились в своей ошибке, увидев, что источник, пробитый монахами, иссяк. Мы пошли на звук — покинули монастырь и по узкой тропе обогнули гору с севера, где нашли пещеру, расположенную поодаль от остальных и на них не похожую. Она была широкой и глубокой, но очень низкой, так что нам всем пришлось нагнуться, дабы заглянуть внутрь. Солнечный свет проникал лишь на очень небольшое расстояние, но и стены, и потолок были озарены алым и золотым, как будто в ней парили ангелы; этот свет, пробиваясь сквозь кристаллы и линзы, исходил от удивительной конструкции из стекла и дерева, в которой на медленном огне кипели некие эликсиры.

За этой необычной вещью присматривал еще более необыкновенный страж — высокий и толстый (каков и король Иерусалима, невзирая на прописанную ему диету из меда и акации), с лысой головой очень странной формы, как будто в ней помещалось два или три мозга. Кожа у него была белая, как шерсть ягненка или как снег, глаза — отнюдь не похожи на язычки пламени, а напротив, крошечные, глубоко посаженные и тусклые, одежда настолько изодрана и грязна, что и представить себе трудно. Он жалобно посмотрел на нас, когда мы окружили его и спросили, кто он такой; он посмотрел сначала на свой тигель, затем на нас, но, кажется, не способен был ответить. Зубов у него не было — только гладкие розовые десны, как у младенца.

Когда наконец он произнес несколько слов, они не походили ни на что, прежде мною слышанное. Не знаю, был ли это английский язык, или латинский, или греческий, или один из языков пустыни, но он был одновременно лучше и хуже, чем все они: лучше — потому что срывался с губ этого безумца подобно музыке, звучал певучими фразами, не спотыкаясь и не хромая, как это бывает в наших языках, и наполнил меня мыслями и образами столь ясными, что мне показалось, будто я понимаю этого человека, хотя ни одного знакомого слова я не слышал; и хуже — потому что эти внезапные мысли в точности совпадали с самыми темными моими секретами и самыми постыдными сомнениями, они напоминали мне о том, что страшило меня сильнее всего на небе и на земле.

Он обернулся к госпитальерам и заговорил с каждым из них по очереди, и я увидел, что они понимают его так же хорошо, как и я. Одному он сказал, что люди суть вместилище плотских грехов, но любовь подобна свежему плоду в пустыне, который следует не отвергать, но принимать, и лицо этого человека исказилось от гнева и, возможно, раскаяния. Другого он предостерег, что тот никогда не добьется уважения своих друзей и противников, оставаясь в Святой земле, и что ему следует поискать счастья в другом месте. И так далее, обращаясь ко всем рыцарям на своем странном языке, пока наконец чаша их терпения не переполнилась и они все, как один, не принялись жестоким образом рубить его на части.

Но пока они рубили его, он продолжал говорить, и хотя его голос был искажен болью и гневом, язык оставался столь же понятным, как и прежде. Я не знаю, почему в качестве последнего проклятия он избрал мою тайну; возможно, более всех он винил в случившемся меня, хотя я пришел без оружия и не обнажил бы меч, даже владей я им; возможно, моя тайна была худшей из всех; возможно, все мы, кто был в Святой земле, разделяли ее. «Все твои сомнения — правда, — сказал он. — Здесь нет богов и нет неверных, мы одни. Все, что мы можем, — это говорить и понимать друг друга в своем кругу, делая вид, что это нас защитит. Убив меня, вы по своей прихоти разрушите все, что мы есть и чем могли бы быть». А потом он умер и, вне всякого сомнения, отправился на небеса».

Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились? — египтяне и ливийцы, евреи и прозелиты, госпитальеры из семи стран и сбитый с толку духовник из Гластонбери. Но Джек почти не удивлялся всему этому, потому что то же самое произошло и с ним. Он читал средневековую латынь и чувствовал, что может прочесть даже созвездия, отражающиеся в воде; он слышал шаги своих врагов в шуме ветра и знал, что они по-прежнему ищут письмо. Нужно было вернуть его в «Кладезь», прежде чем госпитальеры поймут, что оно пропало.

«Обойдясь таким образом с человеком, который вряд ли представлял большую опасность для папы и христианства, рыцари поздравили друг друга и вышли из пещеры. Все они ныне уже умерли, благочестиво либо нет, и остался только я.

Оставшись один, я стоял в луже крови этого безумца, посреди осколков и щепок его тигля, и ужасался тому, что было сделано. Потом я заметил, что его рука испачкана чернилами и что неподалеку лежит странная книга, не запорошенная песком и не запачканная кровью; я открыл ее и увидел, что она написана на незнакомом языке, подобном арабскому, или еврейскому, или даже латыни, но в то же время ни на одном из них. Это был язык, на котором говорил безумец, и в течение двадцати лет я пытался расшифровать его, ибо хочу услышать его вновь. Я показывал книгу умнейшим людям всех религий, но никто до сих пор не смог либо не пожелал мне помочь.

Наше последнее пополнение — берсеркеры и мародеры в своей грубости и жестокости превзошли даже храмовников и госпитальеров, и магометане преисполнились к нам ненависти. Мамелюки при помощи катапульт и баллист пробили внешние стены; они атакуют Проклятую башню и скоро войдут в город. Несколько кораблей ждут в гавани; капитаны требуют такие деньги, словно собираются везти нас на Луну, но я возвращаюсь в Англию не затем, чтобы делать вид, будто в цивилизованном мире больше здравого смысла, нежели в Святой земле. Я всего лишь расскажу вам о том, что случилось здесь, и охотно приму судьбу, которая ждет каждого христианина и неверного.

Ханкин Кирк».

Джек свернул письмо и спрятал в карман, а затем вскарабкался на край фундамента. Лучи маяка озаряли город; Джек смотрел на них и думал о манускрипте, оставленном в склепе. Эта книга, написанная каким-то сумасшедшим в самом эпицентре исторического безумия, лишала людей рассудка в течение восьми веков — но на дне всего этого была истина, некая причина. Джек не мог прочесть манускрипт, но знал о нем достаточно. Он знал, с чего все началось, и это знание должно было умереть вместе с ним.