Чтение онлайн

Все это Чернава ухватила завистливым своим женским оком в одно мгновенье.

–  Ну что, Мураш, привел?
– спросила дородная розмыслиха, даже не взглянув на погорелицу.

–  Как условились, - отозвался тот и покряхтел.
– Только ты ее, Перенега, слышь, долго-то не держи… А то влетит мне, не ровен час, от Завида Хотеныча, что людей с раскладки забираю…

–  Небось, не влетит… - отвечала хозяйка.
– Пусть хоть слово скажет - живо очувствуется… - Тут она с сомнением оглядела Чернаву с головы до ног.
– Как звать-то?

Погорелица назвалась.

–  Ступай за мной, - вяло повелела розмыслиха и повернулась к ней обширной увалистой спиной.
– Лампу оставь в сенях…

Тщательно вытерев ноги о рогожку, Чернава прошла за хозяйкой в дом и, поднявшись по певучей лесенке, оказалась в светлой чистой горнице, стены которой обиты были красной кожей. И та же самая кожа туго облегала скамьи, прикрытые шелковыми узорчато вышитыми полавочниками с суконным подбоем. Указав Чернаве на скамью, сама хозяйка плавно опустилась на стул с высоким прислоном и вновь принялась разглядывать гостью.

–  Значит, ворожишь… - молвила она наконец.
– А сглазить можешь?

–  Да хоть сквозь каменную стену, - не смигнув ответила та. Почувствовала, что за этим-то ее и позвали. Неужто соперница завелась у хозяйки? Даже бы и не подумала… Вроде бы Завид Хотеныч до женского полу не падок, а вот поди ж ты!..

–  А порчу напустить?
– продолжала допрос размыслиха, не спуская с Чернавы тяжелого взора.

–  Отчего ж не напустить… - с деланным безразличием отозвалась покладистая ворожейка.
– Можно и напустить… След гвоздем приколотить, али воду в ложке заморозить…

–  Ну, воду в ложке ты по нынешнему времени не больно-то и заморозишь, - вроде бы смягчаясь, ворчливо заметила дородная Перенега.
– А след… - Повернулась к лежащему посреди покрытого подскатерником стола свертку и развернула холст. На свет явился вырезанный с тщанием кус подсыхающей глины с глубоким оттиском подошвы.
– След и без тебя уже вынули. Ну-ка, взгляни…

Чернава встала и, приблизившись к столу, осмотрела вдавлину. Дивное дело, след был мужской. И не от лаптя, понятно, - от сапога. С левой ноги. Острый загнутый носок, высокий каблук. А еще в свертке лежал большой ржавый гвоздь-троетес, которым, стало быть, и надлежало приколотить этот неведомо кем оставленный след.

–  Сразу не смогу, - сквозь зубы предупредила Чернава.
– Гвоздь - незаговоренный, по всему видать… Заговорить надобно…

Перенега поглядела на погорелицу с невольным уважением. Обстоятельность и неторопливость ворожейки пришлись ей по нраву. Что-что, а уж цену себе Чернава набить умела.

–  Долго заговаривать-то будешь?
– спросила розмыслиха.

Ворожея прикинула.

–  Да за ночь, пожалуй, управлюсь. А чей след-то? Имечко бы узнать - заговор крепче будет…

Перенега замялась, кинула на нее опасливый взгляд, прикинула, смекнула.

–  На Родислава Бутыча заговаривай. Да покрепче, слышь…

–  Вестимо, - согласилась Чернава.
– Человек-то, чай, не простой…

–  Пес!
– вырвалось вдруг у степенной Перенеги.
– Аспид [83] хищный!..

Холеное лицо ее чудесным образом исказилось, задергалось.

–  Чтоб его с уха на ухо перекосило!
– изрыгала в ярости розмыслиха, потрясая уже кулаками, но со стула не вставая.
– Спит и видит, как бы Завидушку мово Хотеныча из-под земли выпихнуть!.. У, чтоб ему прикинулось, змею!..

Слушая такие пожелания, Чернава струхнула. Вообразить себе человека могущественней самого Завида Хотеныча было просто невозможно. А уж приколотить ему след гвоздем… Вдруг дознается!

–  А он… кто?..
– еле вымолвила Чернава.

Перенега опомнилась и, вздрогнув, уставилась на ворожею. Сердито повела носом, поджала губы.

–  Первый день, что ли, под землей? Родислава Бутыча не знаешь?.. Главный розмысл преисподней, сип ему в кадык!..

–  Докуку?! В волхвы?!

Косолапый Плоскыня стоял, как пальцы растерявши. Горбатая улочка весело зеленела молодой, не запылившейся еще травкой. Нежно пригревало уносящееся ввысь светлое и тресветлое наше солнышко.

–  Да ты врешь поди… - вымолвил с запинкой Плоскыня.

–  Да лопни мои глазыньки!
– запальчиво побожился Шумок.
– Вот те права рука да лево сердце, сам видел!.. Выступает - весь в оберегах, с посохом, глазами так и посвечивает!..

–  А как же он обратно-то выбрался?
– со страхом спросил Брусило.
– Неужто сам?..

–  Сам?..
– Шумок запрокинул ряшку и ехидно всхохотнул.
– Ну, это ты, Брусило, брякнул!.. Это ты, брат, молчал-молчал, да и сказанул!.. Да разве ж оттуда сам выберешься?.. Не-ет, теплынцы, тут другое… - Он оглянулся опасливо, поманил слобожан сомкнуться потеснее и, окоротив по возможности луженую свою глотку, таинственно засипел: - Всеволок-то с Берендеем что удумали! Сами битву на речке Сволочи учинили, народу сгубили - не счесть, и ну виновного искать!.. Это Докука-то виновный, а? Курам на смех… Вот он-де, злодей, под землю его, разбойника!.. А солнышко, оно-то, вишь, не слепое! Не стерпело добросиянное суда их неправедного… Боярышня, сказывают, ночью на капище пришла - о камушки бьется, слезы точит… Вдруг глядь: а ворот-то колодезный сам собою крутиться начал…

–  Ой!..
– молвил кто-то испуганно и гулко, ажно волос на всех издыбился.

Народу окрест уже собралось изрядно. Прикултыхал с батожком старый Пихто Твердятич, тот, что от внука отрекся, тоже стал слушать.

А Шумок забирал все звонче и звонче, с дрожью в голосе:

–  Глядь, а в бадье-то Докука стоит! Страшный, закременел весь, только глазами смотрит!.. Ну, боярышня, сами знаете, отчаянная, скок к нему, хвать в охапку - и в терем! Упала дядюшке в ножки: так, мол, и так, не могу жить без света мово белого, крути, боярин, свадебку…

При этих словах мужики встрепенулись и недоверчиво друг на друга искосырились. Старый дед Пихто Твердятич крякнул и неодобрительно покачал головой. Раньше-то, видать, боярышни держали себя построже…

–  А Докука-то!
– звенел Шумок, уже вскидываясь на цыпочки.
– Нет, говорит! Секи буйну голову по самы плечи - не могу! Дал зарок к женскому полу на шаг не подступать. Быть мне, окаянному, волхвом и никем больше… С тем, говорит, из-под земли вышел!..

Вокруг закашляли, загмыкали с сомнением, зашевелились.