Чтение онлайн

Удар был тонким. Почти безупречным. Тем самым, на который раньше он, возможно, повелся бы снова.

Алина сама не заметила, как затаила дыхание.

Максим даже не моргнул.

— Да, — сказал он.

И в этой короткой, страшно простой реплике не было ни героизма, ни красивой позы. Только выбор. Сделанный наконец открыто.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как в коридоре мимо проехала тележка с водой.

— Тогда скажи это вслух, — холодно бросила Виктория. — При всех. Без удобных формулировок. Кто она тебе теперь? И кто ребенок? Давай. Раз уж решил сжечь все.

Алина почувствовала, как у нее сбивается дыхание.

Нет. Не надо. Не так. Не здесь.

Но Максим уже смотрел не на Викторию.

На нее.

И, может быть, впервые за все их годы она увидела в нем не власть, не статус, не мужчину, который привык побеждать. Просто человека, дошедшего до той точки, где дальше либо предать окончательно, либо наконец выбрать правильно.

Он перевел взгляд на остальных.

На Ирину Павловну. На Гордеева. На экран с лицом матери. На Викторию, у которой впервые за все это время дрогнула безупречная маска.

И сказал ровно, четко, так, чтобы услышали все:

— Это моя жена. И моя дочь.

Глава 12. После развода — снова семья

Слова Максима повисли в переговорной так тяжело, что даже воздух, казалось, стал гуще. Он сказал это при всех — при Виктории, при матери на экране, при руководителях, при людях, которые еще утром готовы были обсуждать Алину как скандал, риск и неудобство. И именно поэтому у нее не осталось ни одного нормального способа сразу понять, что она сейчас чувствует: спасение, ярость, облегчение или новый удар.

Виктория моргнула первой.

Совсем едва заметно. Но этой крошечной паузы хватило, чтобы понять: удар попал не только в нее.

— Ты перегибаешь, — тихо сказала она.

Максим даже не посмотрел на нее.

— Нет. Я слишком долго позволял перегибать вам.

Лидия Андреевна на экране выпрямилась еще сильнее, хотя, казалось, это уже было невозможно.

— Максим, немедленно прекрати этот спектакль.

— Это не спектакль. — Он говорил спокойно, но в этом спокойствии уже не было привычной холодной отстраненности. Оно стало другим — жестче, взрослее, опаснее именно тем, что было окончательным. — Спектакль устроили вы. С чужими доказательствами, с чужими выводами, с иском, который подали от моего имени, и с ребенком, которого вы решили превратить в инструмент. Закончили.

Гордеев беспомощно кашлянул.

— Нам сейчас нужно думать не о личном, а о компании.

— Неправильно, — резко ответил Максим. — Вам как раз нужно понять, что в компании не будет места истории, в которой женщину топчут через ребенка и называют это защитой сделки.

Ирина Павловна молчала. Только смотрела на Алину уже совсем иначе — не как на сотрудницу в центре скандала, а как на человека, которого этот скандал пытались использовать и сломать.

— Юридический блок, — продолжил Максим, не понижая голоса, — отзывает иск немедленно. Подтверждение у меня на столе через час. Все доверенности, оформленные семьей без моего прямого указания, аннулируются. По Виктории — внутреннее расследование и блокировка доступа ко всем материалам. По сливам в чатах — служебная проверка и зачистка распространения личных данных ребенка. Все.

Виктория улыбнулась. Почти красиво.

— Ты правда думаешь, что после этого все вернется? Что можно просто хлопнуть дверью и отменить последствия?

Максим повернулся к ней.

— Нет. Я думаю, что последствия теперь будут у тебя.

Эта фраза не прозвучала громко. Но после нее даже Гордеев отодвинулся в кресле, будто боялся оказаться слишком близко к чужому падению.

Лидия Андреевна вмешалась снова:

— Если ты выбрал эту женщину вместо собственной семьи, хотя бы не делай вид, что руководствуешься разумом.

Алина наконец пошевелилась. До этого она стояла, будто ее пригвоздили к полу, слушая, как за нее, о ней, вокруг нее решают взрослые, влиятельные люди с холодными лицами и выученными формулировками. Она ненавидела это ощущение больше всего на свете.

— Хватит, — сказала она.

Все обернулись.

Собственный голос показался ей неожиданно ровным.

— Хватит говорить обо мне так, будто меня здесь нет. Ни вы, — она посмотрела на экран, — ни вы, — перевела взгляд на Викторию, — ни кто-либо еще больше не будет решать за меня, что лучше для моего ребенка, моей работы и моей жизни.

Виктория приподняла брови.

— Даже сейчас ты все еще думаешь, что можешь это контролировать?

Алина посмотрела прямо ей в глаза.

— Нет. Сейчас я впервые за много лет думаю, что вы уже проиграли.

Что-то дрогнуло в лице Виктории. Не страх. Злость. Та самая, настоящая, которую обычно прячут за дорогими духами и дорогим костюмом.

— Ты слишком рано радуешься.

— А вы слишком долго считали, что вам все сойдет с рук, — ответила Алина.

Максим сделал шаг вперед. Не к Алине — между ней и Викторией.

И от этого простого движения вдруг стало ясно то, чего еще час назад она сама боялась признать: он действительно встал не рядом с удобной версией происходящего, а на ее сторону. Поздно. Жестоко поздно. Но все же встал.

— Все закончилось, — сказал он Виктории.

— Для тебя — может быть. Для нее — нет. После того, что уже ушло в сеть, после семьи, после судов, после слухов... Ты не склеишь это одним красивым жестом.

Максим не моргнул.

— Я и не собираюсь склеивать. Я собираюсь отвечать.

Эта фраза ударила уже по Алине.

Не потому, что была красивой. Потому, что она была слишком правильной. Именно такой, какую она мечтала услышать когда-то давно, в тот самый момент, когда ее жизнь только начала трещать и ей казалось, что достаточно одного человека рядом, который скажет: “Подожди. Давай сначала разберемся”. Тогда он этого не сказал.