Чтение онлайн

— Тогда взяли.

Шофер отчаялся, он уже не верил, что удастся проехать; только для виду обнял столб. Ждет, что Степан Авдеич тоже плюнет и откажется. Рукам больно. До костей рвут заусенцы. Ах, недотепа старый, скинь рубаху, скинь майку, обверни крючья… Не дотумкался?

Он снимает рубаху и видит на дороге двоих. Парень с девкой бредут, обнявшись. Наверняка со свадьбы; это не помощники. Не выручат. Он наклоняется, обвязывая крючья, и не сразу слышит, что его окликают.

Горбунова Наталья стоит перед ним и Леша Карасев, с забинтованной головой, с одним открытым глазом.

Они спрашивают что-то, и он говорит про Зинку. Почти бессознательно говорит, а они понимают все-таки. Наталья вцепляется в крючья, Леша рядом.

— Не смей! — кричит Наталья. — Степан Авдеич, ему нельзя, я его домой веду!..

Но Леша вскрикивает сердито и не отступается.

…Их было штук пять, столбов. Степан Авдеич не считал, только сообразил, что не два, не три, а больше. У последнего столба — вон там, под фонарями, свободная дорога, и открылся уже проулок, ведущий к Зинкиному дому, — Степан Авдеич не поднялся из кювета, не смог, толкнул шофера в спину, к машине: давай, жми… Ну, давай же, давай!

Мотая подолом дыма, ушла «скорая помощь», и он видел еще, как она, занесясь, вильнула в проулок.

Гуляют свадьбу в поселке. По заведенному порядку, празднуют с пятницы на субботу — всю ночь, в субботу — вечером, в воскресенье — днем. Гостей несчетное множество; вся родня тут с жениховской стороны, с невестиной; собраны все городские и деревенские знакомые, все соседи наличествуют.

Черно в палисаднике от парадных костюмчиков, рдеют в петлицах гвоздики, живые и бумажные. Бело и цветно на крылечке, где невеста с подружками, где матери всхлипывают в платочки и обнимаются.

Столы на двор вынесены, а все равно тесно. То и дело выплескивается свадьба на улицу. Тут баян голосит-стрекочет, а на другой стороне гитары собрали свой круг, и пляшут гости под любую музыку, на выбор, взвизгивают, ухают, жарят каблуками.

— Жги-и-и!..

Полощутся современные песенки, а вот «Ганзю — цацю» наяривают, а вот «Камаринская» рассыпается дробушками. Бушует свадьба. Не боится соседей потревожить, все соседи тут же гуляют, в общей массе.

За полночь пришел к отцу жениха нелюдимый гражданин, пенсионер Забелкин. Странный человек такой, никогда на свадьбах не пляшет, веселья чурается. Присел к столу, засмущался. Не выпил предложенного.

— Утихомириться бы немного… — забормотал. — Тут, в доме наискосок, несчастье. Женщина помирает… Вроде неловко, а? Придержать бы пляску-то…

— Кто помирает?

— Да Плескова Зинаида Егоровна.

— Вона что-о… — сказал отец жениха. — Это мне жалко. Если помрет, очень жалеть буду. Отзывчивая старуха, сердечная… Но что теперь поделаешь, друг! Там событие незапланированное. А свадьба наша давно назначена, в разгар вошла, и уж надо ее догуливать.

Ах, и славная же была речка, по которой плыл буксир «Грозный»! Речка была не такой мелководной, чтобы на каждом шагу мешать буксиру, подставлять ему коварные мели и перекаты: ведь буксир все-таки был настоящим большим судном, даже с мачтой, и тащил за собою две скуластые баржи, груженные кирпичом и досками.

Речка была и не такой уж полноводной, чтобы зазнаваться и трепать буксир на разгулявшихся волнах: ведь все-таки буксир был дряхлым, слабосильным, похожим на старинный утюг, только без ручки…

Нет, река Луза была в меру величава и покойна.

Она неторопливо струилась меж полей и березовых лесов, открывая уютные плесы, спокойные заводи с листьями кувшинок; вода в ней чуть золотилась таким оттенком, какой бывает у свежего искристого меда; течение не заносило баржи, не бросало из стороны в сторону, наоборот, ровненько выстраивало за буксиром, словно стараясь, чтобы он не слишком запыхался.

А по сторонам, будто на медленной карусели, поворачивались красные песчаные берега с дырками от ласточкиных гнезд, открывались холмистые поля и редкие деревни, надвигались просвеченные солнцем, полные воздуха березовые рощи, а порой то одна, то другая береза, вся в белых и черных полосках, висела над рекой, будто поднятый шлагбаум.

Стоял конец августа: лето еще не ушло, а осень уже показалась — времена года как бы спорили между собой.

Еще цвел на гарях иван-чай, голубела трава от дикого цикория, вдоль дорог мокро блестела желтыми звездами калужница, кусты ломкой высокой крушины тоже еще распускали цветы. Но уже летела по ветру невесомая липкая паутина, похожая на слепой дождь, и кое-где потек с деревьев лист.

Дуб ронял твердые, навощенные желуди; в речных заводях ряска и водокрас опускали на дно спящие почки, готовые зимовать в сумрачной глубине; под водой лопались набухшие, склизкие кубышки речных лилий, и семена их уносило течением.

Еще с неделю назад пропали, отлетели незаметно деревенские ласточки, стрижи; теперь вдоль рек пробирались к югу суетливые кулички на длинных тонких ногах — их следами сплошь была покрыта бархатно-зеленая тина у отмелей.

А в деревнях в эти дни крепко пахло укропом, огурцами; в сухие дни рыли картошку, везде стлался кисловатый дым от сгоревшей ботвы. Грузовики весь день пылили на дорогах, а поля постепенно оголялись, пустели, лишь кое-где оставались на них льняные снопы в бабках да рыхлые, не очесанные дождями скирды.

В полдень бывало тепло, порой душно, и все-таки тяжелые, обильные росы ложились к ночи, гнули траву и кустарник. А на рассвете долго не таял туман, капало с крыш и деревьев, и особенно ясно чувствовалось, что заморозки недалеки.

Два пассажира стояли на палубе «Грозного», держась за буксирные дуги. С первого взгляда можно было узнать в них родных братьев. У обоих кругло румянились щеки на скуластых лицах, у обоих торчали надо лбом жесткие белобрысые волосы, у обоих одинаково светились под выгоревшими ресницами серые, чуть раскосые глаза. Братья были очень похожи, но держались и вели себя по-разному.

Старшему, Алешке, шел четырнадцатый год, и, естественно, Алешка давно ощущал себя взрослым человеком. Ему приходилось уже несколько раз плавать на разъездном катере вместе с отцом, и теперь его мало что удивляло. Во всяком случае, он не показывал, что ему интересны эти наплывающие берега с тихими деревнями, эти полосатые сигнальные мачты над обрывами, да и сам этот пыхтящий, влажно горячий, пропахший нефтью и краской буксир. Всю дорогу Алешка был равнодушно спокоен, невозмутим, и когда младший брат приставал к нему с расспросами, Алешка отвечал снисходительно, будто речь шла о пустейших пустяках: