Чтение онлайн

— Стахов? — уточнил атаман.

— Во-во! Точно, Стахов… Эй, ты чего? Ты его знаешь что ли? — удивлённо вытаращился на атамана памятливый рябой, чтоб ему с его хорошей памятью вместе на том свете у Кары в гостях пировать! — Сам же говорил, Валенок с Лешим, у них же амулеты, и толковые они… Ты куда собираешься-то?

— Нет больше Валенка. И Лешего с Матаем нет, — мрачно отозвался водяник, ища что-то взглядом на полу.

— Да что случилось-то? — наперебой загомонили уже все присутствующие. — Отчего нет-то?

— Потому что гвардии обермастеру Илану Стахову они сами вместе с их амулетами — это даже не разминка, он их и не заметит, — охотно пояснил атаман, наконец-то на короткое мгновение поворачиваясь ко мне в профиль, но этого оказалось достаточно.

— Обермастер?! — испуганно воскликнули несколько голосов сразу.

А я плюнул на маскировку, тем более, что от концентрации моей и воспоминания не осталось, обеими руками вцепляясь в подоконник и спешно призывая загодя выбранное заклинание, одновременно накачиваясь стихией.

Атаманом этой банды был гвардии капитан Косарь Селемирович Домлев, геройски погибший при обороне Приасска и награждённый посмертно орденом Мужества первой степени. Неизвестный хороший поэт, образец офицерской доблести, настоящий друг и верный боевой товарищ, как говорил про него майор Родоборский, поднимая стакан «за упокой». Человек, неоднократно прикрывавший в бою мою спину.

Вот ведь как в жизни бывает…

— Ложись! — успел крикнуть менталист перед тем, как вокруг него сомкнулись крылья красного сокола — уже очень мощного, но пока ещё более-менее прицельного в ряду известных мне заклинаний, рекомендуемое к применению на открытом пространстве. Во всех классификаторах оно числится как «прицельно-радиусное», и неподконтрольно создавшему его магу с того момента, как обретает плоть. По силуэту оно действительно в первый момент напоминает огромную хищную птицу, обнимающую крыльями окружность пространства примерно в сажень. Вдогонку за соколом я пустил шквал, окончательно превращая хрупкую деревянную мельницу в пекло, пожирающее всех бандитов разом.

Деревянное мельничное колесо, на котором я сидел, вспыхнуло от одного только прикосновения к накачанному стихией телу. Даже не успел отпрыгнуть в сторону, да и куда тут прыгать? В окружении горящих и тлеющих кусков ветхого дерева я полетел куда-то вниз. Ударился оземь плечом; вывихнул или сломал, было непонятно, но больно. Покатился ещё ниже, под откос, натыкаясь на какие-то камни и ветки, и с головой ухнул в растаявший ручей. Инстинктивно, спасаясь от обжигающего холода, хлестнул вокруг чистой стихией. Одежда на мне мигом просохла, даже кое-где затлела; а сам я, оскальзываясь в грязи, наугад пополз вверх по склону, совершенно дезориентированный в пространстве.

В какой-то момент, повинуясь инстинктам, шарахнулся в сторону. Что-то огромное, тяжело дохнувшее чужеродной силой, прокатилось совсем рядом, зацепив самым краем по ноге. Чертыхнувшись, я выставил забытый в горячке щит, даже не пытаясь оценить ущерб. Я впал в состояние странного полуоцепенения; боли не было совершенно, тело двигалось быстро и точно, как идеально отлаженный механизм, но голова во всём этом участия не принимала, лишь фиксируя происходящее.

Где-то в стороне, совсем рядом, затявкал пистолет; одиноко, жалко и жалобно. Я, одновременно с этим поднимаясь на ноги, швырнул сгусток огня на звук и, судя по сорвавшемуся крику, раздавшемуся вслед за тем, попал куда надо.

Я затрудняюсь даже примерно предположить, сколько времени продолжался этот хаос, назвать который боем язык не поворачивался. Судя по всему, мы с атаманом остались вдвоём; был бы жив менталист, и всё закончилось бы гораздо раньше. Да и из бандитов если кто выжил, явно предпочёл спастись бегством: большое мужество нужно, чтобы влезть в драку двух сильных боевых магов, и от данного отребья такового ожидать не приходилось.

Дрались молча, берегли дыхание; да и не о чем нам было говорить. Он знал меня и понимал, что пощады не будет, а мне вовсе нечего было сказать: капитан Косарь Домлев погиб несколько лет назад под Приасском, а разбойничий атаман — не собеседник. Дрались отчаянно; не за какие-то там светлые идеалы и высокие цели, а за жизнь, по простому правилу «не ты — так тебя». Идеалы уместны, когда есть какой-то выбор; а если выбираешь между «выжить» и «умереть», без всяких оговорок и сопутствующих, вроде «выжить предателем, или умереть с честью», тут уже волей-неволей уподобишься обычному зверю в дикой природе.

А потом совершенно внезапно наступила темнота.

Проснулся я от боли едва не во всём теле сразу, и определить, что болит сильнее, вот так сходу не получилось. Мелькнула мысль, что лучше было вообще не просыпаться, а когда открыл глаза в попытке оглядеться, окончательно уверился в справедливости этого вывода. Я выбрал, мягко говоря, не самое подходящее время и место, чтобы очнуться.

— Да подержи ты его! — раздался раздражённый мужской голос.

— Тихо, миленький, тихо, — медсестра всем своим незначительным весом навалилась мне на грудь, опираясь ладонью на лоб и с неженской силой прижимая голову к столу. — Потерпи, потерпи, родненький, немного осталось.

— Больно, — простонал я сквозь стиснутые зубы.

— Знаю, что больно, но надо потерпеть, — принялась уговаривать она меня. — Немножко потерпеть, а потом уже не больно будет. Домой вернёшься — живой, жена встретит, плакать от радости будете. Ты только тихо, не дёргайся, скоро уже пройдёт!

Я слушал эту добрую девочку с вышитым на белой шапочке красным дубовым листом, символом Речи, и очень хотел ответить ей хоть что-нибудь. Хотя бы сказать спасибо, — ведь понятно же, она искренне пытается помочь, — но даже просто дышать получалось с трудом, а стиснутые челюсти разжать и вовсе не представлялось возможным, так что единственные звуки, которые у меня получалось издавать, и то против собственной воли, это тихие стоны. Честно, изо всех сил старался расслабиться и не мешать операции, но от боли тело сводило судорогой, и поделать с этим я ничего не мог.

— Есть! Готово! — облегчённо сообщил мужской голос. — Явлена Лихеевна, ваш выход!

— Ну, давно пора; что-то вы, Правель Стапанович, больно долго, — послышался третий голос. — Речёна, ну-ка, отойди, умница моя; не дадим мы больше Правелю Стапановичу бойца мучить, правильно?

И меня вновь окутала блаженная темнота, в которой не было совсем ничего. А, самое главное, не было боли.

Следующее пробуждение оказалось не столь мучительным, но и приятным его назвать было затруднительно. При каждом вдохе-выдохе внутри правого плеча будто что-то поскрипывало, и просыпалось отвратительное тянущее ощущение, а справа в животе в такт сердцебиению пульсировала тупая ноющая боль. Кроме того, кружилась голова, мутило, а по ногам то и дело прокатывалось колотьё, как будто они отходили от онемения. Но, в общем-то, особенно в сравнении с предыдущим разом, было вполне терпимо.

— С пробуждением, — поприветствовала меня улыбкой сидящая на высоком стуле справа от кровати женщина лет сорока, что-то внимательно разглядывавшая у меня на животе. Сложив два и два, я пришёл к выводу, что получил вполне серьёзное ранение в область правого бока, вот только вспомнить, где именно, никак не получалось. Слева же слышались какие-то тихие всплески и позвякивания. — Меня зовут Явлена Лихеевна, я ваш целитель. Как вы себя чувствуете? Вы меня слышите? — несколько встревожилась она, когда я не ответил.

— Да… я над ответом думаю, — тихо, стараясь вообще не шевелиться и дышать неглубоко, откликнулся я.

— И над чем именно? — усмехнулась целительница.

— Ответить вам как доктору, или как женщине, — я улыбнулся.

— Шутим, значит? — засмеялась она. — Хорошо, это вы на пути к выздоровлению. Как женщина, я вам и так искренне сочувствую, потому что знаю, что плохо. А вот как доктора меня интересуют подробности: что именно плохо и где?

Я последовательно, сверху вниз описал свои ощущения, внимательно наблюдая за реакцией целительницы. Она спокойно кивала на каждый симптом и, вроде бы, ничего неожиданного не услышала.