Чтение онлайн

Не столько повинуясь приказу, сколько сражённый последним утверждением, никак не укладывающимся в его представления о жизни, Тапри заполз под брезент и утих. А цергард Эйнер нашёл в темноте руку пришельца, и впился в неё ледяными пальцами, словно опасался, что отберут.

…Небо на востоке Акаранга полыхало кровавым заревом, и топь колыхалась от дальних и близких разрывов, и время от времени тяжёлые дальнобойные снаряды с грохотом прокатывались над головой — враг бил по спящим тылам…

Третий день выдался самым тяжёлым: приходилось спешить. Не успеешь выйти к передовой до темноты, перейти линию фронта до рассвета — придётся ждать следующей ночи, под пулями, без надёжного укрытия, рискуя быть схваченными и своими, и врагом. Если в первые два дня они проходили, по прикидкам наблюдателя Стаднецкого, километров по пятнадцать, не больше — не столько шли, сколько отлёживались, — теперь им предстояло преодолеть двадцать с лишним. Не так уж и много, если шагать по ровной дороге, можно легко, не напрягаясь, уложиться в шесть — семь часов светлого времени. Но — топь! Она диктует свои условия, задаёт свои темпы. С ней не поспоришь.

К счастью, очень быстро адаптировался в новых условиях агард Тапри. Он научился ходить след в след и хлопот больше не доставлял, хотя местность становилась всё менее и менее проходимой. На блёкло-серой, зыбкой её поверхности всё чаще зияли огромные черные окна, пробитые снарядами, их приходилось обходить по широкой дуге. Вдобавок, начали попадаться замаскированные растяжки на поплавках, и если бы в котомке «брата Гепа» не завалялся совершенно не подобающий монаху миноискатель, тут бы им, пожалуй, и конец пришёл.

… Ближе к первому закату стала попадаться бронетехника, разбитая взрывами, искорёженная, но ещё не успевшая уйти в топь — верный признак близости передовой. Низко потянуло пороховым дымом, смешанным с густой атмосферной влагой. Теперь из белой её пелены одни только головы выглядывали — хорошо! Присел — и нет тебя, не видно с десяти шагов.

— В этом месте всегда туман, — в голосе цергарда звучала тоска. — Говорят, здесь раньше было большое красивое озеро. Ушло куда-то. Топь съела. А туман — это его, озера призрак…

— Что, правда?! — Тапри стало жутко, потому что в призраки он верил куда больше чем в богов.

— Да глупости конечно! — почувствовав его испуг, сменил тон Эйнер. — Современное мифотворчество. Народ пошёл дремучий, выдумывает всякое… Грустно просто. Раньше это место считалось модным курортом. Здесь аристократия водами лечилась… — подумал, говорить, или нет, и добавил мечтательно. — И у моего прадеда по материнской линии где-то неподалёку было родовое имение. Целый замок с башнями, рвом и разводным мостом… — он усмехнулся, потому что не понимал, зачем людям вообще нужны такие излишества. — Я видел фотографию — они там все в шляпах, огромных, вот таких, — он руками очертил над головой широкую окружность, — и на какой-то скотине верхом. С виду вроде коня, только поменьше. Может, это ослы, или мулы… — внешний вид и тех, и других он представлял очень смутно.

— Сам ты осёл! — несправедливо упрекнул Гвейран. — Аристократы никогда на мулах не скакали, на ослах тем более. Это были усурские степные лошадки, специальная порода для лёгких прогулок верхом.

— А-а! — сказал цергард с уважением не то к особой притязательности предков, не то к глубине познаний пришельца. — А кто тогда скакал на мулах? Зачем-то же их разводили?

— На мулах простонародье возило грузы.

— Точно! — обрадовался цергард, он вспомнил, что когда-то что-то такое читал. И спросил с тревогой: — Вам не кажется, что если народ утрачивает историческую память, это не доведёт его до добра?

— Да уж кто бы сомневался! — от души согласился пришелец.

— Если вдруг вернёмся живыми, я этим займусь, — пообещал Верховный, и принюхался: с востока Акаранга вдруг потянуло едой — традиционным солдатским варевом из хверсов и соленой рыбы. — О! Полевые кухни! — со знанием дела определил он и непроизвольно облизнулся. — Ещё немного осталось.

Туман рассеялся. Идти в полный рост стало опасно, только ползком. Очень неудобный способ передвижения, когда боишься опоздать. Ползли долго, мимо тех самых кухонь — вожделенных и недоступных, мимо госпитальных палаток, мимо полосы артиллерийских установок. Развороченная взрывами местность была опасно топкой, одежда промокла насквозь, пропиталась густой и смрадной болотной жижей. Ею же были вымазаны волосы и лицо, да так, что ни одного светлого пятна. С одной стороны, маскировка — лучше не придумаешь, с другой — холодно и противно, особенно когда в рот попадёт. Гадкой была грязь, но гораздо хуже — то, что она скрывала. Под руку то и дело попадалась всякая дрянь, опасная, царапающая в кровь: куски колючей проволоки и искорёженной брони, острые осколки снарядов. А ещё — что-то скользкое, подозрительно мягкое. Что именно — знал цергард Эйнер, и регард Гвейран тоже знал, и оба от души надеялись, что юный их спутник любопытствовать не станет. Но надежды их не сбылись. Нашарив очередной раз непонятный удлинённый предмет, вроде бы, завёрнутый в шершавую тряпку, он не поленился — выудил, рассмотрел — и отшвырнул от себя, едва удержавшись от крика. Это была оторванная человеческая рука.

…На передовой стояло затишье. Артиллерия молчала, лишь белые осветительные ракеты время от времени взмывали в тёмно-серое небо, да несколько пулемётов перекликалось где-то в стороне сердитым лаем — огонь вёлся без приказа, просто у кого-то на позициях сдали нервы.

Как всегда бывает весной, Гразенда опускалась за горизонт медленно, окрашивая свой край неба в жутковатый багровый цвет. Ещё не успели догореть последние её лучи, а навстречу уже выкатилась Дага, после нескольких минут темноты снова посветлело, «Как в полнолуние», — отметил про себя Вацлав. От разбитых и сгоревших корпусов бронемашин протянулись длинные густые тени, только в них и можно было укрыться от посторонних глаз, и сидеть, затаившись, чтобы не услышали. Люди были совсем близко — ночной ветерок, пропитанный запахами мокрого металла и пороха, доносил их голоса. Агард напряг слух, ему было интересно, о чём говорят и думают бойцы на самом переднем крае войны. Разобрать удалось немногое, речь шла всё больше о еде. И ещё — нарочито громко, чтобы все слышали — о наступлении, от которого «больше вреда, чем пользы», и об «идиотах», которые «придумали гнать народ на убой, а сами, поди, сидят в своих штабах и греют жирные задницы». И Тапри стало обидно до горечи от такого несправедливого суждения, хотелось подойти и сказать этим недовольным болтунам: «Вот они мы, не в штабе, а рядом с вами, лежим в одном кровавом болоте, такие же голодные, такие же мокрые. Да только вы здесь и останетесь, все вместе, среди своих. А нам втроём ещё на ту сторону перебираться, к врагу прямо в лапы! И всё ради вашего же будущего, ради жизни планеты. А вы… Эх, вы…» Жаль, что сделать это можно было лишь в мыслях.

Время шло. Темнее не становилось.

— Зараза, — шипел цергард, глядя в безоблачное ночное небо. — Если атаку не начнут, так и просидим зря до утра! Стоило спешить!

— Не дёргайся, лучше спи пока, — посоветовал Гвейран, справедливо полагая, что из них троих роль терпеливого, умудрённого опытом старшего товарища больше всего подходит именно ему (хотя по жизни-то он терпением как раз и не отличался). — Наверняка скоро начнётся. Слышишь, уже миномёт где-то работает!

Раскатистое эхо далёких взрывов доносилось с правого фланга, и Тапри снова стало досадно: какой-то чужак-пришелец, проживший триста лет без войны, умеет на слух отличить миномётный огонь от бомбёжки, а он, коренной церангар, не знавший ни дня мирной жизни — до сих пор путает.

А Гвейран оказался прав. Очень скоро заухало, загрохотало всё вокруг, так, что страшно было хоть на секунду зарыть рот, могли не выдержать барабанные перепонки. Квандорские мины летели сериями по десять-двенадцать штук, с короткими перерывами. Они рвались вокруг, вздымая фонтаны маслянистых чёрных брызг. Топь клокотала и кипела, самые крупные воронки затягивались на глазах. Арингорад отвечал непрерывным огнём из понтонных орудий, снаряды летели, оставляя в тёмном небе огненные следы. Мелким пунктиром сверкали трассирующие пули. Пулемёты стрекотали, не умолкая ни на секунду, вели веерную стрельбу — слева направо, справа налево, низко, над самым субстратом. Тут уж не будешь ни о грязи думать, ни о том, что в ней похоронено — с головой нырнёшь. И вспомнишь, ох, вспомнишь родную планету-матушку, да не солнышко, небо и травку-муравку, а землю, надёжную и твёрдую, самой природой созданную, чтобы окопы рыть…

Первый бой — это всегда страшно. Бой ночной — страшно вдвойне. Крутится в темноте огненная, грохочущая карусель, и разобрать невозможно, где свой, где враг, где передний край, где тыл, куда бежать, куда стрелять, в кого целиться, и кто в этот миг целится в тебя. Бой дневной — это азарт атаки и чувство товарищества. В ночном бою человек одинок, каждый сам по себе, и помощи ждать не от кого. Рассчитывать можно лишь на собственный опыт, а если нет его — уповай на счастливую судьбу и молись Создателям, вдруг да повезёт, и останешься в живых, и захочешь вспомнить потом, как оно было, но в голове окажется лишь огненная каша, а на теле — кровоподтеки и ссадины, а то и раны, неизвестно в какой момент полученные. Потому что боли в бою не чувствуешь, она приходит позднее.