Чтение онлайн

Письмо от 03.08.2009 года:

«Я интересуюсь творчеством Петра Константиновича Лещенко уже 5 лет и за это время оно открыло мне целый мир, изменило мое мировоззрение и стало для меня, как ни странно, основой моей жизни. Простите меня, ради бога, Вера Георгиевна, но я спрошу, может быть о том, что Вам покажется не вполне приличным или разбередит Ваши чувства, но мне действительно важно знать ответы на вопросы, которые вам адресую. Вера Георгиевна, дорогая! Разъясните мне, что здесь правда, что вымысел, проясните ситуацию. Я Вас не хочу обидеть, просто хочу знать правду. Заранее благодарю».

«Рита-Рита-Маргарита! Дорогой мой человек!

Откуда еще все это может произрастать? Из мусора, конечно. Не надо извиняться, вы честно спросили меня о том, что вас тревожит. Вы хотите знать правду. Я тоже. Ведь и для меня много чего в жизни Петра К. осталось тайной. Меня ваше письмо задело, но не огорчило. Милое мое создание, вот о чем хочу сказать. Молодая я была. На многое глаза закрывала. Это моя ошибка. Главная и жестокая. Меня это наказало больше, чем советская власть. И сегодня часто плачу из-за той своей глупости. Первые годы с Петей я упивалась его любовью, сама на такие чувства тогда не была способна. Не доросла. Не устаю повторять: „Если бы молодость знала…” Впервые поняла, что в моей жизни нет никого дороже его, когда после ареста Пети одна вернулась домой. Знаете, моя дорогая, в те дни ко мне часто возвращалось с детства знакомое ощущение, когда ныряешь в волну, тебя накрывает и дух захватывает, и тебе так хочется к маме, чтобы обняла, защитила. Только теперь я хотела к Пете, прикоснуться к нему и рассказать, как он мне дорог, услышать от него, что мы будем вместе, и я еще скажу ему главные слова. Я стала взрослой, я поняла, нет, ощутила, что такое любовь, и больше с этим чувством к нему никогда не расставалась. „Стала взрослой” – смешно звучит. Ведь мне тогда было под тридцать. Петечка мне не позволял взрослеть. Я была ребеночек. Капризный, не желающий жить по-взрослому.

Между нами никогда не было страстных объяснений. Петр Константинович не любил говорить о своих чувствах. Но я постоянно купалась в его любви. Он говорил взглядом, прикосновением, он пел мне о любви. Даже в частушках находил слово, которое так произносил, что я знала: любит. Он меня любит! Очень. Я была счастлива его любовью, но не успела ему подарить свою. Я была предана ему, верна, мне без него было плохо, но я поздно поняла, как я его люблю. Не было дня, чтобы я не просила прощения у него за нашего неродившегося ребенка. Это было в 1946 году. В марте. Я по наивности мечтала о сцене, о гастролях по всему миру, о пластинках моих, не Петиных. Беременность никак не входила в мои планы. Петя пытался уговорить меня оставить наше дитя, но я просто не представляла себя в роли мамы. Помню, уже все прошло, меня выписывают из больницы, я спускаюсь по ступенькам, а Петечка стоит внизу в холле, ждет меня. Увидел – и слезы в глазах. Не забыть мне его лица. Он так и не простил меня, это я точно знаю. Но не попрекнул никогда. Может, ребенок бы Петечку заставил переменить решение о возвращении в Союз? Как я корила и корю себя. Ехала на тюремное свидание с единственным желанием рассказать ему об этом. Не смогла. Вот об этом жалею, но о том, что уехала с Петей, вышла за него замуж – никогда.

Вы спрашиваете, сколько раз я выходила потом замуж. Два раза. Это были хорошие, достойные люди, но никто из них никогда не услышал моего признания. Петечке я признавалась в любви ежечасно, после того как нас разлучили. Всю свою жизнь. Он меня слышит, я знаю.

И Андрианов, с которым мы в лагере были в одной концертной бригаде, и Кумелан, прекрасный музыкант из оркестра, с которым я работала, хорошо знали творчество Петра Константиновича. Андрианов пел, Кумелан играл. Андрианов ревновал. Однажды разорвал мою фотографию, Петечка меня снимал. Она сохранилась у мамы. Андрианов разорвал. Я склеила ее по кусочкам, потом мне помогли ее отреставрировать.

Я попробую ответить и на другие ваши вопросы.

„…достаточно основательный труд В. Бардадыма и обширную статью Б. Савченко, которую все так любят цитировать. Я читала и статьи из журналов„ Мелодия” и„ Театральная жизнь”, статьи из Интернета и проч. и проч”.

Прочее. Все прочее. Бардадым еще поточнее в своих писаниях, чем Савченко. Не хочу об этом. Все прибегали ко мне, пытались вытащить из меня что-то. Я не была благосклонна. Не верила им. Брали то, что легко можно взять, а помочь мне в поисках никто не хотел. Голландец снял документальное кино о Петечке. И встретился с этими, как они себя называют, „лещенкистами”. Они такие жалкие. Нелепые. Даже режиссер говорит, что ехал в Россию, чтобы встретиться с детством своим: там отец ставит пластинки Лещенко. Ехал в хорошее, а попал в агрессию, такие злые, глупые оказались „лещенкисты”.

„Почему до сих пор не известна точная дата рождения Петра Константиновича? …Почему нельзя прийти к„ общему знаменателю”? Мне хотелось бы знать, когда сам артист справлял свой день рождения?”

Мы справляли всегда 3 июля. Петя считал, что правильно – день крестин 3 июля.

„…автомобиль – велосипед… Баянова… вилла и лошади… Савченко – вилла и была-то всего из 2-х комнат”.

Деточка, конечно, к чему стесняться роскоши, если ты ее заработал. Петя заработал. И жил не прячась. Вилла у Пети была, права Баянова, роскошная. И лошади были. И машина была, но для рабочих перевозок при ресторане. На вилле жили Петя с женой и сыном, его мама с отчимом, сестры с мужьями и детьми. Виллу разбомбили в 1939 году, так мне запомнилось. Петр Константинович купил две двухкомнатные квартиры для мамы с отчимом и для сестры Валечки с мужем и сыном. Закитт с Игорем он оставил ресторан, при котором были три квартиры. В одной жила мама Закитт, в другой – Зинаида, в третьей – Игорь, который к тому времени женился. При Петре Константиновиче эти квартиры использовались как гостиничные номера. Шаляпин всегда останавливался у Пети в одной из них.

Петр Константинович собирался строить ресторан в Констанце, на берегу моря. Заказал проект архитектору Меднеку, но война все планы поменяла. Когда мы поженились, то Петя купил двухкомнатную квартиру для нас и однокомнатную для реквизита и рабочих встреч.

„Была ли машина?”

Петя был дальтоник и очень правопослушный дальтоник. Закон не нарушал. Поэтому ездил на велосипеде. Но когда в том была необходимость, заказывал машину. На концерты сборные мы ездили в артистическом автобусе.

„…Когда вы были уведомлены о смерти Вашего первого мужа?”

Уведомлена – значит официально. Так – никогда. Нет, никто меня не уведомил. Узнала от Коли Черешни, он нашел меня на репетиции в «Эрмитаже».

„…фотокарточка 1953 г., где вы выступаете на какой-то эстраде”.

Это лагерная фотография.

„…воспоминания Валентины Попеску… – арест Петра Константиновича”.

Мы отработали первое отделение. Были в гримерной. Я готовилась к выходу во втором. Он вышел, его кто-то вызвал. Больше я его не видела, только в лагере увидела, когда свидание дали. Странно, что Валечка так говорит. Я ей первой позвонила и все рассказала. Первые дни она со мной ездила, вместе пороги обивали, но где Петя, не могли узнать. Потом вдруг и отчим Петечки, и Валя стали меня избегать. Не отвечали на звонки, явно не хотели общаться. Когда я устроилась на работу, то поддержкой для меня стали друзья Пети, музыканты. А Валя, думаю, испугалась за свою семью.

„…А. Н. Баянова утверждает, что после его ареста Вы вольно вели себя и в ресторане„ Мажорди” в Бухаресте имели связь с мужчинами, и как выражается Баянова, Вы„ вели личную жизнь, и довольно бурную”.

Ей виднее. Баянова, чтобы ее рассказики выглядели достоверно, говорила, что работала со мной в „Мон Жардене”. Не заметила я ее там почему-то. Были там две солистки: негритянка и я. Может, Баянова загримировалась под негритянку? Однажды она сказала, что в концлагере была в тот год, когда я в „Мон Жардене” работала. Я ничего не знаю о Баяновой, я ее один раз видела, встретились на улице, Петя мне ее представил. Потом сказал, что женщина она хорошая, но сочинительница большая: „О ее слабости к фантазиям знали все и ласково звали Алуша-вруша”. Это то, что знаю от Петра Константиновича. Больше мне моя память ничего не подсказывает. Мне ее книгу принес „доброжелатель”, но я ее не читала, полистала и увидела, что она рассказывает одно, а через пару-тройку страниц о том же – другое. Алуша-вруша – Бог ей судья.

Были ли у меня мужчины тогда? Единственное, что было, так это страх и неизвестность. Тем, кто это испытал, мне поверит и поймет меня, остальным даже объяснять ничего не хочу. Да, за мной ухаживали. Да, меня многие добивались, даже когда Петя был рядом. Он часто подшучивал над моими ухажерами, а они зубами скрипели. Когда арестовали Петю, я ничего и никого не видела. Представьте, в чужой стране, срок прописки в паспорте истек, муж обещает вернуться через два года, так это надо быть, простите, непроходимой дурой, чтобы петь, плясать и развлекаться. Я старалась отработать свой номер, забиться в какой-нибудь уголок и никому не попадаться на глаза. Музыканты из ресторана хорошо знали Петю и предлагали уехать с ними, опасаясь за меня, но я до последнего верила, что Петя вот-вот вернется. Мне было не до развлечений. Работала много, друзей, которые не отвернулись, рядом остались единицы.

Кому верить? Тому, кто правду говорит. У Аллы Николаевны столько противоречий в воспоминаниях о Пете, что даже правде ее не веришь.

Милая моя Маргарита, я знаю, что такого не было, и не собираюсь доказывать это и тем более оправдываться. Но не могу избавиться от одного: мне больно, почему так все на меня ополчились, особенно Валечка, ведь у нас с ней прекрасные были отношения. Ответ у меня один: меня опасались, я была советская, поэтому отвернулись все, но как-то надо было оправдаться. Вот и придумали. Удобно: она себя плохо ведет, поэтому не будем с ней общаться. А может, один человек придумал – и пошло-поехало. Меня не жаловали многие. Я была для всех красной тряпкой с советским серпом и молотом.