Чтение онлайн

В вечерней темноте едва можно было заметить очертание вагонов роскошного царского поезда, медленно и бесшумно подкатившего к платформе, с изредка пыхтевшим впереди паровозом. Окна вагонов были завешены непроницаемыми шторами, сквозь щели коих пробивались только узкие полоски света, бросавшие на дебаркадер длинные, расширявшиеся вдаль отблески.

Кругом – безмолвие и какое-то зловещее отсутствие жизни, особенно рельефно подчёркивавшееся тёмными фигурами нескольких служащих, бесшумно вышедших встретить поезд и почтительно замерших на месте. В пустоте и тишине гулко отдавались только наши шаги по мере приближения к месту остановки поезда. Вдруг кто-то торопливо выскочил из едва остановившегося поезда, за ним показались ещё два-три силуэта людей. Это были дежурный флигель-адъютант и очередные лейб-казаки. Из числа последних двое отделились и, по обыкновению, стали по бокам дверей, ведших в вагон Государя; оттуда же открыли освещённую дверь и спустили на платформу подвижную обитую ковриком лестницу для удобного входа в вагон.

Дежурный флигель-адъютант, соскочивший на дебаркадер, вопросительно обратился к подошедшему коменданту и затем быстро направился в нашу сторону.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал он генералу Рузскому, беря руку под козырёк, – не откажите предварительно пройти к министру двора.

Мы направились в вагон, соседний с царским. Из поезда потянуло теплом, и впечатление привезённого больного, охватившее меня, усилилось ещё более. Встревоженные лица, сдержанные рукопожатия, разговоры вполголоса!..

– Государь вас ждёт в салоне, – сказал, обращаясь к нам, всегда изысканно-любезный министр двора граф Фредерикс, – я пройду предупредить Его Величество о вашем прибытии…

Через несколько секунд нас пригласили пройти через коридор помещения, занимавшегося лично Государем, в хорошо знакомый мне зеленоватый салон, составлявший вместе со столовой центральный вагон всего царского поезда.

Там находился уже Государь. С большим волнением проходил я через небольшую прихожую, примыкавшую к салону. Впереди шёл Н. В. Рузский, волнение которого, как всегда, выражалось только в ещё большей, чем обычно, размеренности движений и окаменелости лица. Государь, в тёмно-серой черкеске, составлявшей форму кавказских пластунских батальонов, встретил нас с очень большим наружным спокойствием. Он рассказал нам обычным своим голосом о том, что его поезд на пути в Царское Село был задержан на ст. Малая Вишера известием о занятии ст. Любани отрядом мятежных войск, с орудиями и пулемётами; поэтому он и решил повернуть поезд на Псков, имея намерение сделать попытку пробиться отсюда в Царское Село – цели своего путешествия…

Выслушав затем краткий доклад о положении дел на фронте, Император Николай II добавил, что ждёт приезда во Псков Председателя Государственной Думы Родзянко, чтобы получить от него прямые и подробные сведения о том, что происходит в столице. Когда же генерал Рузский добавил, что имеет и с своей стороны некоторые данные, относящиеся к тому же вопросу, которые им получены из Ставки для доклада, то Государь ответил, что готов его выслушать сегодня же, после 9 часов вечера.

Перед оставлением царского поезда генерал Рузский и я получили обычное приглашение к обеду, и так как было время собираться к столу, то мы прошли лишь на несколько минут в вагон Главнокомандующего, чтобы просмотреть донесения, кои за протёкшее время были доставлены нам генералом Болдыревым из штаба.

Обед носил очень тягостный характер. Государь был хотя и молчалив, но наружно спокоен. Всем, разумеется, было не по себе. Хотелось поскорее остаться наедине, чтобы разобраться в своих впечатлениях; разговор поэтому не клеился. О главном, лежавшем камнем на душе у каждого, никто, конечно, не говорил, вещи же обыкновенные не шли на язык. Я думаю, что все почувствовали большое облегчение, когда подошло, наконец, время встать из-за стола и явилась возможность для каждого вернуться к себе и к своему делу.

* * *

До 9 часов вечера я пробыл с Главнокомандующим на вокзале и, только проводив его до царского поезда к докладу, уехал в город, где меня ждали в штабе многочисленные дела и срочные распоряжения.

Во время разбора накопившихся бумаг и беседы со своими сотрудниками мне подали телеграмму из Ставки на имя Государя, в которой генерал Алексеев ходатайствовал о даровании стране ответственного министерства с М. В. Родзянко во главе.

Ходатайство это мотивировалось необходимостью избежать анархии в стране, для продолжения войны. Вместе с телеграммой из Ставки был передан проект соответствующего манифеста.

Часовая стрелка приближалась к 10 часам вечера. Так как генерал Рузский всё ещё находился на докладе у Государя, то я приказал спешно подать себе автомобиль, чтобы лично отвезти ему на вокзал полученную телеграмму, считая её особо важной и срочной. Обратившись к кому-то из приближённых к Государю лиц с просьбою о вызове Главнокомандующего, я стал поджидать Н. В. Рузского в свитском вагоне, где меня кольцом обступили с расспросами лица Государевой свиты. Объяснив им, в пределах допустимого, сложившуюся обстановку, я, в ответ на их беспокойные вопросы: «что же делать дальше?» – отвечал в соответствии с содержанием только что полученной телеграммы генерала Алексеева.

– К сожалению, – говорил я, – дело зашло слишком далеко и, вероятно, нужны будут уступки для успокоения взволнованных умов.

Передав вышедшему ко мне Главнокомандующему телеграмму на имя Государя и получив от него просьбу – выяснить время для разговора по прямому проводу с Председателем Государственной Думы, я возвратился к себе в штаб.

Около полуночи я в третий раз уехал на вокзал, чтобы дождаться там выхода Главнокомандующего от Государя. Я получил к этому времени очень тревожные известия о том, что гарнизон г. Луги перешёл на сторону восставших. Это обстоятельство делало уже невозможным направление царских поездов на север и осложняло продвижение в том же направлении эшелонов того отряда, который, согласно распоряжению Ставки, подлежал высылке от Северного фронта на станцию Александровскую, в распоряжение генерала Иванова.

Головные эшелоны этого отряда, который был отобран командующим 5-й армией из состава наиболее надёжных частей, по нашим расчётам, должны были подойти к Петрограду ещё утром 1 марта. Но затем эти эшелоны были временно задержаны в пути для свободного пропуска литерных поездов, и где они находились в данное время – нам оставалось неизвестным.

Генерал Рузский вышел от Государя очень утомлённым и расстроенным. Он коротко поделился со мной своими впечатлениями.

– Государь, – сказал он, – первоначально намечал ограничиться предложением Родзянке составить Министерство, ответственное перед Верховной властью, но затем, взвесив обстановку и в особенности приняв во внимание телеграмму Алексеева, остановился окончательно на решении дать стране то же министерство Родзянки, но ответственное перед законодательными учреждениями. Я надеюсь, что это удовлетворит восставших и даст нам возможность довести войну до конца. Обо всём этом, – добавил Н. В. Рузский, – Государь будет сам телеграфировать Алексееву; меня же он уполномочил переговорить с М. В. Родзянкой…

На мой доклад о тех затруднениях, кои могут возникнуть в связи с переходом Лужского гарнизона на сторону восставших, генерал Рузский ответил, что Государь предусматривает мирный исход возникших событий, почему, между прочим, и разрешил теперь же возвратить обратно в Двинск отряд, высланный на север из состава 5-й армии.

Содержание этого ответа очень интересно сопоставить с показанием, данным чрезвычайной следственной комиссии генералом Дубенским, лицом – назначение коего заключалось в ведении записи «Царских действий в период пребывания Государя на театре военных действий». Этот генерал, находившийся в описываемое время в составе Государевой свиты, свидетельствует, что уже с ночи на 1 марта в царских поездах не существовало настроения борьбы и в ближайшем к Царю окружении только и говорили о необходимости «сговориться» с Петроградом и выработать условия соглашения. Такое соглашательское настроение особенно упрочилось после получения Царём известия, что во Псков, на свидание с ним, предполагает выехать М. В. Родзянко.

Зная, что Н. В. Рузскому предстоит ночью же длинная и ответственная беседа с М. В. Родзянко, я не стал расспрашивать о подробностях доклада…

Недоброжелатели генерала Рузского впоследствии стали распространять слухи, будто он держал себя во время продолжительной беседы с Императором Николаем II резко и даже грубовато, позволяя себе громкие выкрики и неосторожные выражения.

По этому поводу я должен прежде всего отметить, что данная беседа с Государем происходила без свидетелей, с глазу на глаз, и что поэтому никто, кроме самого Государя, не мог дать правильной оценки поведения генерала Рузского в течение их разговора. Лучшим же ответом на вопрос о том впечатлении, которое оставила эта беседа на Государя, служит то неизменно предупредительное и доверчивое отношение, которое сохранил Император Николай II к Главнокомандующему Сев. фронтом до последней минуты расставания.