Чтение онлайн

Испытывая чувство фрустрации ввиду своей неспособности удержать баррикаду, Манко, находясь на другой стороне реки, прокричал в сторону узурпаторов: «Я Манко Инка! Я Манко Инка!» — словно говоря: «Да как вы осмеливаетесь?!» Один из испанских воинов, участвовавших в атаке, Мансио Сера де Легисамон, запомнил также высказывание Манко, что «он вместе со своими индейцами убил до и после восстания в общей сложности более двух тысяч испанцев, и что он намерен убить их всех и удержать землю, которая принадлежала ему и была унаследована им от его предков». Так или иначе, не в силах более препятствовать испанцам продвигаться к его новой столице, Манко бежал в сопровождении своих сподвижников из числа антис.

Гонсало и его войска двигались теперь по мощеной дороге, которая наконец привела их к Вилькабамбе, городу, о котором они до сих пор слышали лишь легенды. Испанцы обнаружили новую инкскую столицу растянувшейся на расстояние более чем в милю; она располагалась на участке, расчищенном от леса. Город выглядел совершенно опустевшим: его испуганные жители бежали. Испанцы спустились в город по длинной каменной лестнице, вслед за ними на носилках пронесли Паулью Инку. В воздух все еще поднимался дым покинутых костров, на которых готовилась еда. В отдалении были слышны вибрирующие трели паукообразных обезьян. Возбужденные испанцы тут же приступили к разграблению города; с мечами наголо они врывались в дома и в хранилища, появляясь затем оттуда с золотыми и серебряными блюдам и, кубками и идолами. Несколько испанских офицеров и их туземных помощников отправились на поиски исчезнувшего императора, однако им удалось найти только жену Манко, Куру Окльо. Все еще находясь в потрясении от гибели двух своих братьев, убитая горем женщина не предприняла никаких попыток бежать.

В июле 1539 г., после двухмесячных бесплодных поисков мятежного императора, Гонсало Писарро оставил свои попытки, и совместная испанско-инкская экспедиция двинулась обратно в Куско. Испанцы везли с собой награбленное добро, пленников — и в их числе Куру Окльо, королеву инков, обвязанную веревками. Гонсало позволил своим испанским соратникам сколь угодно грубо обходиться с плененной койей — женщиной, которую несколько лет назад он сам возжелал столь сильно, что, уведя ее от мужа, в конечном счете способствовал началу кровавого национального восстания. По словам Титу Куси, примерно в 30 милях от Вилькабамбы, в деревне Пампаконас, испанцы попытались изнасиловать Куру Окльо.

В то время как экспедиция сделала остановку в Оллантайтамбо, Франсиско Писарро, находясь в Куско, получил сообщение от Манко Инки, в котором тот выражал желание обсудить условия его, Манко, сдачи. Надеясь раз и навсегда положить конец восстанию, Писарро поспешил в Оллантайтамбо, где содержалась Кура Окльо, и оттуда он послал Манко ряд даров, в том числе великолепного пони и целый комплект шелковых одежд. Один африканский раб и двое крещеных туземцев направились с дарами в джунгли. Но вместо того чтобы принять дары Писарро, Манко убил трех посланников, а также и пони, поскольку «Инка в грош не ставил ни дружбы испанцев, ни того, что они обещали ему».

Испытывая ярость ввиду категорического отказа Манко, а также несомненную досаду по поводу того, что после трехлетних военных действий и сотен испанских смертей Манко Инка все еще продолжал находиться на свободе, Писарро решил излить свой гнев на самую удобную для этого персону — инкскую королеву. «[Поскольку] Инка [Манко] не шел на заключение мира, то самым сильным ударом, который можно было нанести по нему, должно было стать убийство его жены, которую он любил более всего», — писал Сьеса де Леон. Испанцы вывели перед ним Куру Окльо, дочь великого Уайны Капака, раздели ее, затем привязали к столбу, который был установлен специально для этой цели. Все действо разыгралось перед глазами Писарро и его офицеров: представители племени канярис — исторические враги инков — начали избивать ее, — при этом инкская королева не произнесла ни слова. Затем они взяли на изготовку свои луки, установили стрелы с бамбуковыми наконечниками на тетивах, натянули тетивы и начали обстреливать королеву, целясь ей в конечности. Многие из присутствовавших испанцев — а это были закаленные конкистадоры — были потрясены таким изощренным и мучительным убийством инкской королевы. Один летописец прокомментировал это так, что это было деяние, «совершенно недостойное нормального христианина»; иными словами, это было наказание за восстание, «в котором не было никакой ее вины». Тем не менее мучительное убийство продолжалось, в то время как Писарро и его люди — все крещеные христиане — продолжали наблюдать за этим действом, не предпринимая никаких попыток, чтобы остановить это.

Юная королева, пронзенная стрелами, однако продолжавшая держаться с вызовом, сказала своим мучителям: «Вы изливаете свой гнев на женщину?.. Так поторопитесь же и прикончите меня, так чтобы вы смогли удовлетворить все ваши желания». Это был единственный выплеск чувств, который гордая инкская женщина позволила себе, — к немалому удивлению тех, кто собрался лицезреть это действо. Педро Писарро писал:

Чтобы еще больше наказать Манко, Писарро приказал погрузить расчлененное тело королевы в большую корзину и пустить вниз по течению реки Вильканоты, чтобы в итоге его смогли подобрать люди Манко. Через несколько дней Манко показали тело Куры Окльо, и он «был охвачен крайним горем ввиду смерти его жены. Он рыдал и метался над ее телом: он очень ее любил. В итоге он направился [с ее телом] к Вилькабамбе».

Но гнев Писарро, вызванный поднятым Манко восстанием, еще не насытился. Вернувшись в Куско, он узнал, что Вильяк Уму и некоторые другие инкские предводители, ныне содержавшиеся в инкской темнице, жестко осудили казнь их королевы. Писарро приказал, чтобы верховного жреца и прочих высокопоставленных инкских деятелей привели на главную площадь Куско, где они все были сожжены. Затем Писарро выволок генерала Тисо, последнего из выдающихся инкских полководцев, сдавшегося за девять месяцев до этого, и также сжег его живьем.

Искоренив по большей части очаги второго восстания Манко — в ходе серии жестоких карательных кампаний, — шестидесятиоднолетний Франсиско Писарро вскоре вернулся в свою столицу на побережье, в Город Царей, где он должным образом приступил к своим обязанностям губернатора. Но вскоре пожилой маркиз столкнулся с новой проблемой, не менее серьезной, чем та, что была вызвана восстанием Манко. По улицам города циркулировали слухи о том, что его испанские жители давно уже устраивают тайные встречи и планируют на них убийство маркиза.

В июне 1541 г. Франсиско Писарро все еще был таким же достаточно непретенциозным человеком, каким он впервые прибыл в Новый Свет тридцать девять лет назад. Хотя Писарро провел более двух третей своей жизни в Америках, шестидесятитрехлетний конкистадор все еще продолжал нести на себе неискоренимый отпечаток периода своего становления в сельской части Эстремадуры. Сын прославленного капитана кавалерии, Писарро воспитывался в семье своей матери — девушки из крестьянской семьи. Трое братьев Франсиско по отцу — Эрнан, Хуан и Гонсало, — будучи произведенными на свет значительно позднее, воспитывались в семье своего отца, а Эрнан, будучи самым старшим среди них, получил, среди прочего, формальное образование и унаследовал поместье своего отца.

Если бы Писарро обладал меньшими амбициями, то его будущее в Испании, вне всякого сомнения, было бы предопределено обстоятельствами его рождения и семейного воспитания. Но Писарро имел амбиции, то есть его представление о себе и о своем будущем не совпадало с соответствующими ожиданиями его земляков в отношении его. Эти амбиции — в сочетании с наложенным на Франсиско бесчестным пятном незаконнорожденности и, возможно, подсознательным детским желанием воспитываться в более высокопоставленной семье своего отца, нежели в семье своей матери, — несомненно, послужили тем двигателем, который погнал его через океан и через другой континент. Вне всякого сомнения, эта побудительная мотивация и подвигла в конечном счете Писарро на завоевание самой крупной туземной империи в Новом Свете.