Чтение онлайн

Фостер Даллес, в частности, опасался, что миролюбивые инициативы Кремля представляли собой часть продуманной стратегии, направленной на то, чтобы развеять страхи перед советской агрессией, лежащие в основе западного альянса (по мнению Эбботта Джозефа Либлинга, Фостер Даллес столкнулся с «новой угрозой»: если Кремль ослабит давление на Запад, это может «обесстрашить европейцев» [434] ). Болен в своих воспоминаниях писал, что Фостер Даллес, «казалось, испытывал врожденный страх перед любыми личными контактами с советскими официальными лицами. Я не знаю, считал ли он их влияние развращающим, но он был уверен, что, если американцев увидят в дружеской беседе с русскими, воля к сопротивлению коммунизму будет ослаблена во всем мире» [435] . С точки зрения Фостера Даллеса, советские уступки представляли скорее нравственный вызов, которому нужно было сопротивляться, чем возможность, которую необходимо изучить. Как иначе мы можем трактовать то апокалиптическое предостережение, которое он направил Эйзенхауэру 8 мая, подчеркивая, что «нынешняя угроза, с которой Западный мир столкнулся в лице Советов, является самой страшной и фундаментальной за 1000 лет господства Запада. Эта угроза качественно отличается от угрозы со стороны Наполеона или Гитлера. Она подобна вторжению ислама в X веке. Совершенно очевидно, что теперь перед нами стоит вопрос: сможет ли западная цивилизация выжить?.. Нынешний курс, которым мы следуем, фатален для нас и для всего свободного мира» [436] . Возможно, Фостер Даллес искренне верил в собственную риторику, которую историк холодной войны Джон Льюис Гэддис расценивал как «склонность к преувеличениям» [437] . А возможно, чувствуя, что Эйзенхауэр разрывается между своей закоренелой враждебностью к идее саммита и желанием воспользоваться уникальным историческим моментом, Фостер Даллес счел своим долгом напомнить президенту, что преемники Сталина унаследовали беспощадную диктатуру, которую не собираются демонтировать [438] .

Олег Трояновский стал сотрудником Центрального аппарата советского Министерства иностранных дел через месяц после смерти Сталина. Будучи официальным помощником Молотова, он видел, с каким количеством международных кризисов столкнулось новое руководство в Кремле:

По крайней мере в Корее состоявшиеся в апреле переговоры по прекращению огня, наконец, сдвинулись с мертвой точки. Теперь на международной арене перед Кремлем оставались два вопроса, требовавшие скорейшего решения: разделение Германии и потенциальные волнения в других странах-сателлитах. Благодаря тому что Красная армия обеспечивала полный контроль над Восточной Европой, Сталин смог установить в этих странах жесткое однопартийное правление. Параллельно с этим проводились ускоренная индустриализация и принудительная коллективизация сельского хозяйства. Неудивительно, что у оккупированных народов эти меры были крайне непопулярны. В последние месяцы жизни Сталин занимался усилением политического контроля над режимами своих сателлитов, устраивая процессы над бывшими партийными вождями, а в это же время советское руководство получало секретные донесения из Чехословакии, Венгрии и Румынии, в которых говорилось о «грубых нарушениях», «ошибочной политике» и «крайне вредных процессах и сбоях» в экономике. Пока Сталин был жив, Кремль предпочитал игнорировать подобные донесения, но теперь его наследники поняли, что необходимо к ним обратиться [440] .

Их обеспокоенность только усилилась после волнений в Болгарии и Чехословакии, где рабочие протестовали против экономических, если не политических, механизмов, навязанных Кремлем. Демонстрации, прошедшие в первых числах мая в Болгарии, не вышли за пределы двух городов — Пловдива и Хасково, расположенных примерно в девяноста милях к югу от столицы страны Софии. Сложившиеся к весне того года условия труда привели к тому, что многим людям, занятым в табачной промышленности, оказалось негде работать. Официальный профсоюз составил списки тех, кто сможет продолжить работу, и тех, кто не сможет. Это привело рабочих в ярость. Согласно внутрипартийному отчету, «после неудачных попыток найти работу в других местах люди впали в полное отчаяние, что и привело к всплеску возмущения» [441] . Сотни людей объявили забастовку и вышли на стихийные демонстрации. Это были первые документально засвидетельствованные народные протесты после смерти Сталина.

Непосредственной причиной волнений послужило увеличение производственных норм. Партийные чиновники нередко прибегали к этой тактике, чтобы обеспечить рост производства без соответствующего увеличения заработной платы. Во главе болгарского государства в то время стоял Вылко Червенков, который, подражая Сталину, присвоил себе диктаторские полномочия, став одновременно и председателем правительства, и генеральным секретарем Коммунистической партии. Так как забастовка не прекращалась, Червенков был вынужден отправить одного из своих партийных соперников, Антона Югова, на переговоры с недовольными рабочими. Когда-то Югов сам работал на табачной фабрике в Пловдиве, и его хорошие отношения с рабочими помогли разрядить напряжение. Они приняли его обещания, что партия отменит увеличение норм выработки и рассмотрит другие жалобы. Как писала Manchester Guardian, Югова «приветствовали и носили на плечах во время новой волны демонстраций» [442] . Нет никаких свидетельств того, что рабочие выдвигали другие, политические требования.

События в Чехословакии еще больше обеспокоили Кремль. Как и в Болгарии, все началось с ужесточения экономических условий. Более года в стране ходили слухи о предстоящей денежной реформе, в результате которой чехословацкая крона должна была существенно девальвироваться. Но власти заверяли рабочих, что их сбережения надежно защищены. Поэтому, когда в начале июня 1953 года указ о денежной реформе все-таки вступил в силу, люди были шокированы и возмущены. Больше других недовольны были тысячи рабочих на автомобильном заводе «Шкода» в городе Пльзень в западной Богемии (американцам был знаком этот город, так как в начале мая 1945 года Пльзень освобождали их войска под командованием генерала Джорджа Паттона). Неудовлетворенные объяснениями партийных агитаторов, прибывших с целью прокомментировать новый закон и успокоить рабочих, около трех тысяч человек покинули заводы и направились к городской ратуше, расположенной в двух милях от завода. Они хотели послушать, что им скажет мэр (если вообще найдет, что сказать). На улицах к ним сразу же присоединилась молодежь. К экономическим жалобам рабочих добавились и политические требования. Впервые с момента установления сталинского режима демонстранты на улицах восточноевропейского города требовали покончить с гегемонией Советов.

Разгневанные и раздосадованные, они ворвались в ратушу и разграбили ее. «Они срывали со стен партийные плакаты, пропагандистские материалы и портреты вождей и топтали их ногами… Из окон летели бюсты Сталина и Готвальда [недавно скончавшегося лидера Чехословакии]». Аналогичные беспорядки происходили в находящемся неподалеку здании суда, где демонстранты в бешенстве уничтожали документы и офисное оборудование. По словам одного из участников, «толпа сорвала с двух припаркованных в переулке автобусов красные звезды и растоптала устроенную на месте американского военного мемориала клумбу в виде советской звезды». Люди вывешивали в окнах чехословацкие и американские флаги, выставляли портреты Эдварда Бенеша и Яна Масарика — двух легендарных лидеров некоммунистической Чехословакии. Помимо разграбления ратуши и здания суда, насилие было направлено только на сотрудников тайной полиции (которых удалось выявить) и на тех, кто по собственной глупости не снял с одежды партийный значок. Местные власти оказались неспособны подавить бунт. Справиться с ним удалось лишь на второй день, когда в город прибыли подразделения службы госбезопасности из Праги. Они объявили комендантский час и военное положение, арестовав около двух тысяч человек. Полностью контролируя средства массовой информации, власти смогли скрыть информацию о беспорядках и о причинах недовольства демонстрантов. На Западе эта тема освещалась мало [443] .

Все эти бурные события вынудили советское руководство пойти на беспрецедентный шаг. Перед ним по-прежнему особенно остро стоял вопрос о Германии. С окончанием Второй мировой войны СССР, США, Великобритания и Франция взяли под контроль выделенные им секторы. По мере нарастания напряженности холодной войны Берлин, который также был разделен на несколько секторов, стал местом противостояния сверхдержав с вооруженными до зубов западными и советскими войсками. К 1949 году Германия была официально разделена на два государства: более крупную Федеративную Республику Германия, или Западную Германию, и Германскую Демократическую Республику (ГДР), или Восточную Германию. (Население Западной Германии составляло около 51 миллиона человек, а в Восточной Германии жило около 18 миллионов.) Но идея единой Германии никуда не делась. В наши дни, после падения Берлинской стены в ноябре 1989 года и воссоединения Германии в октябре следующего года, трудно поверить, что Сталин или его преемники когда-либо серьезно рассматривали поддержку воссоединения Германии. Но Сталин настороженно относился к идее двух государств, понимая, что независимая и процветающая Западная Германия рано или поздно станет ключевым элементом экономического и военного альянса с западными демократиями. Поэтому первоочередной целью советской внешней политики было не дать западным немцам перевооружиться. В рамках этого подхода весной 1952 года Сталин выдвинул план воссоединения Германии, подразумевая, что Германия не станет перевооружаться и что советские войска останутся в стране как гаранты мира. Понимая, какие преимущества в результате может получить Кремль, Запад отклонил это предложение Сталина.

Наследники Сталина искали альтернативу. Они знали, что сталинская радикальная политика создала почву для волнений в Восточной Германии, при этом кризис, связанный с побегами из страны, подрывал доверие Москвы к местному коммунистическому руководству. За первые четыре месяца 1953 года через границу в Западный Берлин бежали 120 тысяч человек. Но это не помешало Вальтеру Ульбрихту — заместителю премьер-министра и главе правящей Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) — ввести обременительные трудовые нормы, требующие от рабочих производить на десять процентов больше за ту же зарплату. Этот жесткий план лишь усугубил кризис, вынудив Кремль предпринять шаги для предотвращения назревающей катастрофы.

Уже через десять дней после похорон Сталина Кремль отверг предложение восточногерманских властей усилить контроль на границе между Восточным и Западным Берлином. Молотов назвал эту идею «политически неприемлемой и чрезмерно упрощенной», понимая, что она «вызовет недовольство и враждебность жителей Берлина по отношению к правительству ГДР и советским властям в Германии». Два месяца спустя Берия докладывал Президиуму, что «рост числа побегов [из ГДР] на Запад может объясняться… страхом мелких и средних предпринимателей перед отменой частной собственности и конфискацией их имущества, желанием некоторых молодых людей избежать службы в вооруженных силах ГДР, и серьезными трудностями, которые испытывает ГДР с обеспечением продуктами питания и товарами народного потребления». Это была реалистическая оценка, основанная на информации из беспристрастных и хорошо осведомленных источников разведки. Но на что было готово пойти советское руководство? Что оно могло сделать?

Поток беженцев в Западный Берлин не ослабевал, и положение восточногерманского режима становилась все более шатким. Все большее недовольство Кремля вызывал Вальтер Ульбрихт, который вознамерился построить собственный культ по образу и подобию сталинского; например, в конце июня Ульбрихт планировал пышное празднество по случаю своего шестидесятилетия. Столкнувшись с этой дилеммой, Президиум провел 27 мая специальное заседание, посвященное пересмотру своей политики. Участники пришли к выводу о необходимости серьезных изменений во всех странах-сателлитах, включая Восточную Германию. Советские руководители решили сместить Ульбрихта и направить внутреннюю политику страны в более либеральное русло.