Последние Горбатовы
Шрифт:
— Как и все, мой друг, как и все! — сказала Груня. — А это что? Письмо Маши.
Она прочла письмо.
— Это еще до назначения, — заметила она. — А письмо какое — от него так и веет здоровьем и счастьем.
— Да, удивительное дело, — проговорил Владимир, — ведь она — и ее муж… Я прежде считал их совсем различными людьми и, признаюсь, мне этот брак очень не нравился. Теперь же я вижу, что ошибся, десять лет доказали. Они совсем довольны друг другом. Маша без ума от мужа. Выдумала его себе совсем не таким, каков он есть, и ничего знать не хочет. Детей обожает…
— Во-Володя! — вдруг раздался с террасы пронзительный голос.
И Кокушка, толстый, красный, расфранченный, появился перед чайным столом.
— По-пошлушай, я жавтра уежжаю в город.
— Зачем?
— Жо-жовут, вот пишьмо получил, от Вороншких, Варвара Николаевна там, я ей жавтра буду предложение делать… И теперь уж как жнаешь, а кончено — я ражведушь ш моей благоверной и женюшь непременно. По-пора, давно пора… что мне так оштаватьшя… дудки…
— Садись лучше и пей чай! — сказала Груня, подавая ему чашку.
Кокушка поместился рядом с нею и занялся намазываньем масла на хлеб…
Скоро совсем уже стемнело. Луна вышла из-за деревьев и пронизала своим светом темную аллею.
Груня взяла под руку мужа.
— Пройдемся немного, — сказала она. — Смотри, какой вечер!
Они направились тихим шагом в глубь парка. Все было тихо в безветренном теплом воздухе. Луна ярче и ярче светила.
Груня остановилась, подняла глаза к безоблачному небу, и вот из ее груди полились чистые, могучие звуки.
«Casta diva» пела она, и горячая вдохновенная мелодия наполняла заснувшую аллею, дрожала под каждым листом и уносилась, медленно замирая, в беспредельную высь…
Владимир слушал, затаив дыхание, сжимая руку жены своей сильной рукою…
А вокруг, в этом древнем парке, в этой бесконечной дубовой аллее, среди цветников, незримо и неслышно скользили тени невозвратного прошлого…
1886