Чтение онлайн

Между тем приближались выборы в Верховный Совет, и местом своей речи претендент в генсеки избрал городишко Ипатово неподалеку от Ставрополя. Как известно, во время так называемой предвыборной кампании соблюдается строжайший протокол. Чем ближе день выборов, тем важнее лицо, которое выступает перед избирателями. Так, всего несколько дней после пленума, избравшего Черненко, страна узнала, что, согласно официальной партийной иерархии, третьей по значению фигурой в государстве теперь является Горбачев. После него с предвыборными речами выступают только двое: глава правительства Тихонов и глава партии Черненко. О чем же говорил жителям Ипатова их земляк? Обещания лучшей жизни они слышали многократно. О том, что коммунизм будет когда-нибудь построен, тоже слыхали. Никита Сергеевич заверял, что’нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме г,”и это обещание вслед за ним торжественно повторила и партия. Но кто помнил, о чем говорил какой-то генсек, да еще более двадцати лет назад? Ведь это колоссальный срок для советского человека, не успевающего уследить за всеми бесчисленными заботящимися о нем партийными постановлениями и решениями! И какая нагрузка для памяти! Ведь если помнить все, что было обещано и не выполнено, так и работать в честь каких-то там очередных решений не захочется. Михаил Сергеевич предпочел о коммунизме долго не распространяться. Он обратил свое внимание на проблемы’зрелого социализма?Они были многочисленны и весьма серьезны. Оказывается, плохо обстояло дело с промышленностью, которая нуждалась в модернизации и руководство которой оставляло желать лучшего. Никуда не годилась дисциплина самого передового рабочего класса в мире. Серьезнейшей проблемой стала коррупция. А уж о состоянии сельского хозяйства и говорить нечего. Эту область Горбачев знал лучше, чем кто-либо другой. Ведь она разваливалась под его непосредственным руководством. И теперь оно походило на разбитое корыто, а он — на стоящего возле него рыбака. Если бы те, кто слушал Горбачева, были настроены оценить сказанное им критически, если бы они захотели мыслить критически, то они должны были задать себе вопрос: „Если такое общество называется развитым социализмом, то стоило ли столько сил и средств тратить на его создание?” Что думал по этому поводу Горбачев, мы не знаем, но, очевидно, перечисляя все эти недостатки, каждый из которых вырастал в грандиозную проблему, он, по примеру своих партийных предшественников, хотел убедить аудиторию, что вот если все это устранить, то тогда все будет хорошо. И вот это уже отдавало хлестаковщиной. Ведь он-то знал, что модернизация промышленности требует колоссальных средств, которых без сокращения военных расходов получить неоткуда. Но о сокращении военных расходов он ничего не сказал. И это в то время когда даже неизмеримо более богатая Америка не может позволить себе тратить на вооружению и армию столько же, сколько Советский Союз. Знал Горбачев, что главный очаг коррупции — это партийное руководство. Именно оно, пользуясь тем, что ему подчинены и суд, и милиция, не считается ни с какими законами и порядками. Конечно, можно было отнести эту предвыборную речь претендента к очередному сотрясению воздуха пустыми словесами, но у советских людей все-таки возникала надежда. А вдруг, прийдя к власти, он и вправду осуществит то, что обещал? Ведь что ни говори, а сейчас он на вторых ролях, подождем и поглядим, что будет, когда станет он первым. Сколько ждать, никто не знал. Однако скоро стало известно, что на какой-то спектакль в Большом театре Черненко внесли на руках. Повторялась знакомая картина. Под руки вели Брежнева, не мог сам двигаться Андропов, несут Черненко. Способен ли еле дышащий больной эмфиземой генсек руководить страной? Как бы проясняя сложившееся положение, 15 марта главный редактор „Правды” Виктор Афанасьев в интервью шведской газете „Дагенс Нюхетер” сказал, что Горбачев является сейчас вторым генеральным секретарем.

В горах под Пятигорском, где воздух чист и наполнен ароматом сосновых деревьев, для генсека закончили строительство новой дачи, куда он и скрывается в июле. Погода оказалась неудачной, дышать ему здесь трудно, и его перевозят в Крым. Охрана вокруг выставляется такая, какой не было даже ни при Сталине, ни при Хрущеве, ни при Брежневе. Но вдруг охрана исчезает, а Кучер обнаруживается в темносером здании Кремлевской больницы на улице Грановского.

А Горбачев, отдохнув в Пицунде, вновь отправился за рубеж. На сей раз в сопровождении своей жены Раисы. Их принимали в Англии. Местом для ленча был избран бывший некогда резиденцией Генриха УШ Хэмптон Корт. При свечах, так как во дворце нет электричества, гостям подавали лососину на пару, молодого барашка и шоколадный мусс. Потом их пригласили осмотреть Вестминстерское аббатство. Горбачева привлекли надгробия Уинстона Черчилля и Чарльза Дарвина. Он задал загадку настоятелю Вестминстера, заметив, что испытывает такое чувство, будто уже бывал здесь раньше. Затем озадачил хозяев, заявив в Британском музее, что если кого и следует порицать за марксизм, то это музей, в котором занимался своими изысканиями Маркс. В общем, Горбачевы произвели сенсацию. Молодой, двигающийся без посторонней помощи лидер и его жена, пытающаяся даже говорить с детьми по-английски — это ли не символ грядущих перемен в Советском Союзе! Запад можно понять. Ему настолько надоело зрелище дрожащих, поддерживаемых под руки, едва шевелящих языком кремлевских по л у трупов, что он рад был, когда наконец-то появился человек, который может нормально говорить и ходить. Это позволяло надеяться, что и мыслить он будет нормально. В общем, Запад хотел быть очарованным, и потому очаровать его большого труда не составляло.

Затем британский премьер-министр пригласила Горбачевых в свою загородную резиденцию — Чекере. Как и ее московский гость, она предпочитает вести беседу в узком кругу, без каких-либо дипломатических комплиментов, сразу переходя к делу. Сидя на белом с малинового цвета рисунком диване под портретами работы Констебля и Рэйнолдса, созданными в те, теперь уже легендарные времена, когда слова „Правь, Британья” были не просто строчками из гимна, но отражением реальной мощи британской империи, оба лидера вели разговор о проблемах их стран. Как это ни покажется необычным на первый взгляд, но именно у М. Татчер Горбачев мог почерпнуть больше, чем у кого-либо еще. Ведь она тоже приняла страну в состоянии, близком к кризису, о котором будущий генсек пока еще молчит.

— Наша беседа, — рассказывала потом М. Татчер, — напоминала английский летний день. То нагрянет гроза, то опять солнечно. Но мне кажется, что он понял, что контролем всего из центра можно добиться от людей только минимума. Если хотят получить от них максимум, то для этого им надо дать реальный стимул.

Татчер было легче. Капитализм в Англии не был уничтожен, и именно капиталистическая система и сама явилась стимулом и предоставила людям стимул, побуждающий их работать лучше, производить больше.

Хотя она потом и скажет: „Мне нравится Горбачев. С ним можно вести дела”, — М. Татчер все-таки поняла, что этот энергичный молодой человек отнюдь не намерен отказываться от советского наследия и что Западу надо по-прежнему оставаться настороже.

Из Лондона Горбачев отправился в Эдинбург. И здесь опять, как и в Канаде, ему пришлось прервать свою поездку. Тогда заболел Андропов. Теперь репортерам на аэродроме он объяснил, что должен вернуться в Москву, так как умер маршал Устинов. Но дело, конечно, было не только в том, что Горбачев должен был присутствовать на похоронах маршала. Здесь следует вернуться на несколько месяцев назад.

6 сентября после длившейся семь недель болезни дал знать о себе Черненко. И в тот же день стало известно, что в связи с переходом на другую работу освобожден от обязанностей первого заместителя министра обороны и начальника генерального штаба маршал Николай Огарков. Внешне вроде бы ничего необычного, но возникал вопрос: на какую работу может переводиться человек, занимавший столь высокую должность? Поскольку газеты молчали, опять поползли слухи. Маршал якобы вовсе не понижен в должности, а назначен командующим Западным театром военных действий, готовящим наступление на Западную Европу. При этом досужие знатоки припоминали, что в 56-м году в разгар войны между Израилем и Египтом знаменитому военачальнику Второй мировой войны маршалу Константину Рокоссовскому поручили командование Закавказским военным округом, что служило намеком на возможность посылки советских войск на помощь терпящим поражение от израильтян египтянам. Тогда до этого не дошло. Почему же теперь срочно потребовалось направлять маршала Огаркова туда, где в течение долгого времени успешно делал то же самое командующий войсками Варшавского пакта маршал Куликов? Явно здесь было что-то не так. Тогда, может быть, шестидесятишестилетний маршал просто ушел в отставку? Но в таком случае его обязательно наградили бы каким-нибудь орденом. Но поскольку ордена не было, оставался лишь один вывод: маршал пал жертвой очередного столкновения между армией и партократией. Теперь вспомнили о его статье, появившейся в мае в „Красной звезде”. В ней он, хотя и не прямо, но тем не менее довольно ясно высказался критически о советской ядерной стратегии и в весьма туманной форме упомянул об электронной революции. По сути дела маршал бил тревогу по поводу неминуемого отставания советской военной машины, если она не получит нового оснащения. А это значило, что многое из того, что находится на вооружении советской армии,или уже устарело, или вот-вот устареет. В таком случае требовался и пересмотр всей советской военной доктрины, ориентированной на достижение превосходства над противником на суше, в воздухе, на море и космосе, как о том пишется в статье, посвященной военной стратегии, в Советской военной энциклопедии 1977 года. Выводы, к которым приводила статья маршала Огаркова, говорили о том, что для поддержания требований доктрины необходимо было новое вооружение, а это означало колоссальные затраты, на которые советское руководство пойти не решалось. Но даже и опубликование такой статьи не могло повлечь отставки Огаркова. Подобные же взгляды высказывались и Куликовым. Однако его не уволили. Причина заключалась в личности начальника генштаба. По-видимому, он обладал амбициями, которые напомнили номенклатуре времена маршала Жукова, за „антипартийные

действия” отрешенного от должности министра обороны. В той неопределенной обстановке, которая создалась в связи с болезнью генсека и развернувшейся закулисной борьбой, номенклатура предпочла не рисковать и убрать подальше слишком независимого и явно претендующего на пост министра обороны и кто знает на что еще, Огаркова. Номенклатура одержала победу. Ее превосходство оказалось решающим. Но увольнение Огаркова отнюдь не означало, что можно было быть совершенно уверенным в покорности армии после ухода со сцены маршала Устинова. Вот почему Горбачев поспешил в Москву.

Правление Черненко закончилось так же быстро, как и предыдущее. Кашляющий, задыхающийся правитель, которому самому не хватало воздуха, не сумел вдохнуть его и в одряхлевшую советскую систему. И он, как и два его предшественника, являл собой символ этого одряхления. Они наглядно демонстрировали вырождение созданного Лениным режима. Если раньше он поддерживал себя безоглядным ограблением ресурсов страны, то через шесть десятилетий после его возникновения все то, что сходило с рук благодаря богатству страны, теперь вылезало наружу. Черненко ничего не изменил и изменить не мог. И при нем советская действительность, как и при Брежневе вполне укладывалась в шесть пунктов:

1) В Советском Союзе нет безработицы, но и никто не работает.

2) Никто не работает, но производство растет.

3) Производство растет, а магазины пусты.

4) Магазины пусты, а на семейных торжествах столы ломятся.

5) Столы ломятся, но все недовольны.

6) Все недовольны, но все голосуют „за”.

Москвичка, которую в эти дни попросили прокомментировать сложившееся положение, ответила: „Мы были триста лет под монгольским игом, триста лет нами правили Романовы, триста лет будем терпеть большевиков. Мы терпеливы и пассивны”.

И 11 марта по московскому радио опять зазвучала ставшая столь привычной траурная музыка. На следующий день вышли газеты. Они сообщали о смерти очередного генсека. Но сделано это было не так, как всегда. Обычного в таких, случаях портрета генсека на обрамленной траурной рамкой перЬой странице не было. Вместо этого на ней красовался портрет нового генсека, а все, что касалось смерти Черненко, было перемещено на вторую полосу. Необычным было и то, что о смерти одного генсека и об избрании другого стало известно в тот же самый день. В два часа дня диктор московского радио прочитал сообщение о смерти Черненко, а в шесть часов вечера его титул перешел к Горбачеву. Однако как произошло его избрание, оставалось загадкой. Прежде всего возникал вопрос,

сколько членов ЦК удалось собрать в Москве с тех пор, как 10 марта умер Черненко? Из десяти членов Политбюро на том заседании, где решался вопрос о кандидатуре генсека, не присутствовало по крайней мере двое. Щербицкий был в Америке, а Кунаев остался по каким-то причинам в Алма-Ате. Так как андроповцев в Политбюро к тому времени было пятеро, то отсутствие двух членов Политбюро оказалось весьма кстати. Оно давало возможность избежать ничейной ситуации, при которой вопрос избрания пришлось бы решать там, где его согласно уставу партии и должно было решать — на пленуме ЦК. А так как большинство его по-прежнему составляли брежневцы, нетрудно догадаться, какая судьба ожидала бы там сторонника андроповской линии Горбачева, если бы против него была выставлена кандидатура Гришина. Брежневцы знали, что Гришин их человек и с ним они могут чувствовать себя спокойно. Избранием Горбачева они подписывали, в лучшем случае, собственное пенсионное удостоверение,