Чтение онлайн

Охарактеризовав выступление Ельцина „как мелкобуржуазный выпад” и тем сам 1>ш еще раз обнаружив свою приверженность формулировкам сталинского „Краткого курса истории ВКП(б)”, генсек сказал, что „призыв к ускорению перестройки представляет собой политический авантюризм”, что Ельцин „дезертировал с поля боя”, что он „руководствовался личными амбициями” и неправильно понял смысл перестройки.

Горбачев не объяснил, однако, что же такое не понял кандидат в члены Политбюро и первый секретарь Московского горкома, и как, если не сумел понять смысл перестройки столь высоко вознесенный Ельцин, могут проникнуть в него простые смертные.

— Партия не обещала, что экономическая ситуация изменится в два-три года, — продолжал свою отповедь генсек. — Мы говорим, что два-три года являются решающими для перестройки.

В год введения Лениным НЭПа писатель-сатирик Аркадий Аверченко обратился к нему из Константинополя с такими словами: „Доходят до меня слухи, что живется у вас там в России, перестроенной по твоему плану, препротивно. Никто у тебя не работает, все голодают, мрут”. Ничего не сказав, по существу, о том, как обстоят дела в „перестраиваемой” ныне по его плану стране, где все было точно так же, как и в описываемые сатириком ленинские времена, отделавшись общими фразами, Горбачев заключил:

— Ельцин поставил себя выше партии.

Это прозвучало как приговор.

Разрешить даже на шенуме высказать свою точку зрения, означало возможность возрождения фракций. Ленин этого боялся. Он предугадывал, что фракции могут стать зародышем оппозиции. Поэтому с его благословения они и были запрещены в марте 1921 г. на X съезде. Отменять это решение ленинец Горбачев не собирался.

Позднее, когда состоялась партконференция, многие выступавшие на ней назовут свои речи судьбоносными. Но то, что происходило в октябре 1987 г., было, говоря военным языком, первыми пробными стычками на дальних подступах. Они имели столь же судьбоносное значение. Но страна о них ничего не узнала. По восходящей к сталинским временам партийной традиции, и приговоренные, и приговорившие делали вид, что ничего не произошло. И 7 ноября непосвященные, разглядывавшие расположение фигур на трибуне мавзолея, никаких перемен обнаружить не могли. Ельцин, как и прежде, был на своем месте. Проходит два дня, и Политбюро, опять тайно, решает снять его с занимаемых им постов, но, видимо, опасаясь реакции и не желая отвлекать внимание от предстоящего визита Горбачева в Вашингтон, откладывает осуществление этого решения до февраля. Но слух о том, что произошло на предоктябрьском Пленуме, уже просочился. В Москве появляются листовки в защиту Ельцина, а в Свердловске и других местах проходят демонстрации под лозунгом „Перестройка кончилась”.

’*22 ноября, в тридцатиградусный мороз, к двум часам на площадь

прибыли сотни людей. На этот раз к ним вышел первый секретарь обкома партии Петров, который пытался отвечать на вопросы демонстрантов. Делал он это очень неудовлетворительно, в частности, на вопрос: „Как вы лично относитесь к Ельцину?” — он совсем отказался отвечать. Агенты госбезопасности снимали происходившее на пленку. Среди оцепления ходил сам шеф местного КГБ Корнилов.

На вопрос, почему почта и телеграф не принимают письма и телеграммы в защиту Ельцина, Корнилов разъяснил: „Кончились бланки”.

”29 ноября состоялась самая многочисленная из всех демонстраций, на которой присутствовало около полутора тысяч человек. Она носила четко выраженный политический характер. В толпе, оттесненной милицией в сквер между горисполкомом и улицей Вайнера, агитаторы зачитывали листовки и воззвания и передавали их по рукам.

Требования в листовках были следующие:

1. Прямая трансляция с Пленума ЦК КПСС и заседаний Президиума Верховного Совета.

2. Издание независимой газеты.

3. Лишение партийных чиновников незаслуженных привилегий: спецмагазинов, спецбольниц, спецобслуживания.

4. Создание независимой оппозиционной партии.”

Так описывал происходившее в те дни в Свердловске очевидец.

Если, проголосовав против Ельцина, генсек думал тем самым укрепить свои позиции, то он явно ошибся. Он сохранил свое положение, но о том, каково оно на самом дела, можно было узнать из того, что говорил в Париже в интервью газете „Монд” Лигачев. Он рассказал о новом распределении обязанностей (а, соответственно, и власти) между ним и Горбачевым.

„Что касается меня, — говорил Лигачев, — я возглавляю заседания Секретариата ЦК и по поручению Политбюро организую работу Секретариата”.

А чем же тогда занимается Горбачев, спросили, естественно, журналисты.

„Горбачев председательствует на заседаниях Политбюро... Горбачев в курсе всех вопросов, которые обсуждаются на заседаниях Секретариата. Я постоянно советуюсь с ним, и он прекрасно знает, что происходит”.

Опубликование накануне отъезда Горбачева в Вашингтон интервью „согенсека” давало понять, что Горбачев не располагает полнотой власти. Теперь поездка за океан приобретала для него особое значение. Она становилась одной из важнейших битв за отвоевывание этой власти.

— Меня зовут Рон.

— Меня — Михаил.

— Во время частных встреч мы можем называть друг друга по имени, — предложил президент Рейган.

Горбачев коротко кивнул в знак согласия.

Так начиналась вашингтонская встреча, о которой журнал ’’Тайм” писал, что ’’она запомнится как встреча в верхах, на которой близость отношений и символизм заслонили разногласия по существу проблемы”.

Символов действительно было много. Самым важным из них был тот. что прибытие Горбачева в Вашингтон знаменовало победу проводимой Рейганом твердой политики по отношению к Советскому Союзу. А с чем прибыл заокеанский гость?

Декабрь приносит в Америку запах елок, на домах появляются рождественские зеленые венки с красными лентами, звучат колокольчики Армии спасения, напоминающие о том, что и в праздничные дни не надо забывать о тех, кому не повезло, что надо им протянуть руку помощи. Вспыхивают ханукальные свечи, ветер развевает бороды дедов-морозов в алых кафтанах и таких же шапках. Приглашавшие Горбачева в Америку вряд ли рассчитывали, что он, как и Дед-Мороз, тоже порадует мир подарками, но они не были намерены отказываться от традиционной американской мечты о том, что добрая воля может изменить мир. Им хотелось, чтобы и Советский Союз почувствовал себя частью всемирного содружества людей. Подобно готовому поверить в сказку Маленькому Принцу Экзюпери, они готовы были протянуть руку помощи и Советскому Союзу и забыть о том, что его цель не дружба, а победа. „Долгосрочные цели Советского Союза остались неизменными: доминирование на международной арене” — к такому выводу приходит после своей встречи с Горбачевым Никсон.

В 70-е годы он тоже надеялся, что его политика детанта заставит советских руководителей осознать себя частью мирового содружества и изменить свое поведение. Плата западной технологией и кредитами в надежде, что это вынудит Кремль отказаться от агрессивности, была косвенным отражением перенесенной в XX век распространенной в Америке в предыдущем веке попытки ’’выразить в пересчете на деньги уверенность в том, что все имеет свою цену”, которую остается лишь определить и оплатить. Политика Никсона-Форда-Картера и была попыткой купить столь желаемый американцами мир, удовлетворяя требования тех, кто громче всего кричал о мире. Они готовы были платить и платили.

Но в это время, как писал в своей книге Вл. Буковский, на него надели наручники, на которых стояло ’’Сделано в США”. Минувшее десятилетие доказало тщету надежд на то, что мир может быть сохранен платой за него. Французский публицист Жан-Франсуа Ревель приходит к пессимистическому выводу, что так демократии не выживают, а гибнут. Ставя вопрос о том, что же следует предпринять, он напоминает о некогда данном ответе Демосфена ” не делать того, что делается сейчас’'.

Именно в годы детанта, когда в Америке происходит расширение личных прав граждан за счет сокращения власти государства, в СССР наблюдается обратное. Как говорил когда-то Ключевский, ’’государство пухло, а народ хирел”. Это и понятно. Диктатура, видя ослабление своего противника, использует это в своих интересах. Она не отвечает взаимностью на примирительные жесты, поскольку рассматривает их как проявление слабоволия, а закручивает гайки еще жестче, считая, что это послужит доказательством ее силы.