Чтение онлайн

Русские националистические взгляды выражают и многие другие организации. Они находят свое отражение и в призывах создать отдельный ЦК партии РСФСР, и в требованиях возникшего в декабре 1988 года возглавляемого В. Осиповым Христианско-патриотического Союза перенести столицу СССР из Москвы, и в создании И. Глазуновым российской академии художеств. Однако было бы ошибочным считать, что взгляды русских националистов однородны. Наряду с активно исповедующей антисемитизм одной частью общества „Память”, призывами фронта к укреплению Союза существует и иной взгляд, выраженный в самизда-товской работе М. Широкого, считающего, что глубокие культурные и религиозные различия христианских и мусульманских народов препятствуют их пребыванию в составе одного государства, и потому каждой республике следует провести референдум и самой определить свой путь, а русским же следует добровольно переселиться в Россию. Профессор Д. Данлоп считает, что процесс переселения уже происходит.

Несомненно, что рабочие, окрыленные успехом своих забастовок, в ходе которых были удовлетворены, хотя и не выполнены все их требования, образовавшие фактически лишившие местные парторганизации власти свои комитеты, располагающие своими вооруженными отрядами по охране порядка, контролирующие значительные запасы оружия в военной промышленности, и без руководства ОФТР понимают, что они представляют собой силу, способную повлиять на развитие событий.

Такая обстановка вновь поставила перед Горбачевым со всей остротой вопрос о власти и заставила его предпринять решительный шаг по укреплению своего положения. Но не внутри страны, как можно было ожидать, а у берегов маленького острова в Средиземном море.

ЧЕРЕЗ ПОЛВЕКА ПОСЛЕ ЯЛТЫ

Стол, разделявший их, был узким, что никак не символизировало степень разногласий между ними. Заняв свои места за этим столом в корабельном салоне для игры в карты, руководители обеих сверхдержав на сей раз должны были провести игру, имея в виду изменившуюся карту Европы. Горбачев надеялся, что здесь у берегов Мальты он сумеет добиться успеха, который эхом отзовется дома и отвлечет внимание от предстоящей тяжелой зимы.

Совсем не случайно настаивал он на скорейшем проведении этой встречи. В то время как реальных достижений внутри страны не было, ему нужно было что-то, что можно было бы продемонстрировать как свое реальное достижение. Сохранявшийся после окончания Второй мировой войны почти полвека порядок в Европе больше не служил советским интересам. Поговаривали, что на Мальте будет покончено с наследием Ялты, закрепившим успех тогдашнего кремлевского хозяина, позволившим ему продвинуть границы советской империи далеко на Запад и добиться разделения старого континента на две сферы влияния.

Теперь, когда стало очевидным, что советская сфера явно отстала, Советский Союз не был больше заинтересован в сохранении существующих барьеров между двумя блоками, а наоборот, как подчеркнет на аудиенции у Папы советский лидер, в создании „содружества демократических государств с высоким уровнем взаимозависимости, легко преодолимыми границами, открытыми для обмена товарами, техникой и идеями и всесторонними контактами между людьми”.

В преддверии Мальты он торопится. Выбрасывая, как сбрасывают балласт с тонущего корабля, одну восточноевропейскую страну за другой из-под власти коммунистов, отдавая их как разменную монету в счет будущей западной помощи, он стремится как можно быстрее убрать препятствия на пути того, что являлось главным в его предложении, — „обмена товарами и техникой”, что одно и могло спасти советскую экономику и сохранить за ним власть. В то же время он демонстрировал, в каком отчаянном положении находится его страна. Настолько отчаянном, что даже ансамбль Советской Армии вынужден был запеть „Боже, спаси Америку”. События не заставили себя долго ждать.

То, что в своей внешней политике советское руководство прежде всего исходит из соображений политики внутренней, секретом не было. Происходившее в Восточной Европе еще раз подтвердило это. Пожалуй, наиболее показательна в этом отношении Чехословакия, где глава компартии Якеш, подобно Хонекеру и Чаушеску, активно противился новому советскому курсу. Еще весной Горбачев ставит руководство чехословацкой компартии в известность о том, что обострение внутрипартийной борьбы вынуждает его объявить вторжение 1968 года ошибочным. Якешу предлагается к октябрю вывести из Политбюро всех, кто причастен к вторжению, и восстановить в партии почти полмиллио-на ее бывших членов, исключение которых было проведено под его руководством.

По плану Горбачева это бы полностью трансформировало партию, которая под напором бывших участников пражской весны сама затем обратилась бы к реформам, и тем самым поддержала его программу.

То, что две наиболее индустриально развитые страны — Чехословакия и ГДР — не проявили особого энтузиазма по отношению к перестройке, давало дополнительное оружие противникам Горбачева. Посетивший летом Чехословакию Лигачев утверждал, что чешское сельское хозяйство отлично работает при социализме и что советскому следует взять с него пример. А после поездки в ГДР он мог бы то же самое сказать и о восточногерманской промышленности.

Вывод ясен — надо работать, как чехи и немцы, а не заниматься реформами. Хонекер и Якеш становились естественными союзниками Лигачева. Однако Якеш не рассчитал ни свои силы, ни силы Горбачева. Дав ему обещание закончить чистку Политбюро к октябрю, он изменил своему слову.

Октябрь проходит, и лишь в ноябре в Москву для переговоров приезжает главный идеолог чехов Ян Фойтик, которому директор института марксизма-ленинизма Георгий Смирнов без обиняков заявляет, что Политбюро уже одобрило документ, осуждающий вторжение в его страну в 1968 году. Программа реформ Дубчека, направленная на создание „социализма с человеческим лицом” признавалась правильной, и правильной тем самым еще раз признавалась программа его последователя Горбачева.

Но Якеш не теряет надежды спасти положение. Он явно склоняется к тянаньмынскому решению, хотя ему известно, что пытавшийся за месяц до этого прибегнуть к такому же решению Хонекер смещен и что немецкие коммунисты теперь торопятся как можно скорее похоронить хонекеровский сталинизм, пока он не похоронил их. Он знает, что его ожидает, и потому отчаянно цепляется за власть. 19 ноября отряды так называемой народной милиции получают приказ занять позиции по охране предприятий. Размещают их так, чтобы они находились за пределами своих городов.

Программа Горбачева опять была поставлена под угрозу. Кровавая расправа в восточноевропейской стране неминуемо подорвала бы его отношения с Западом, показала бы его противникам внутри страны, каким путем им следует идти. Создавалась почти безвыходная ситуация. Если бы Якеш добился успеха, это значило бы, что Горбачев бессилен даже и в той стране, где размещены 75 тысяч советских войск. С другой стороны, если бы он отдал приказ этим же самым войскам вмешаться, это было бы расценено, как возвращение к старым методам. К счастью для Горбачева в ход событий вмешались те, чьей помощи он предпочел бы избежать. Заполнившие Вацлавскую площадь граждане Праги всколыхнули страну.

То, что за тем последовало, было одним из тех явлений, которые, как писал Струве» „не просто повторение каких-либо черт... а разительное изменение, вносящее ... нечто новое... несводимое, к чему-то уже бывшему”, которым „...обозначаются в исторической жизни народов некие грани”. Грань была обозначена огнями тысяч свечей. Их пламя в руках демонстрантов напоминало перепрыгнувшие через столетия искры из костров Жижки и Гуса и символизировало решимость стоять до конца. События неслись, как написал бы, присутствуй он при этом, Карел Чапек, „развивая бешеную скорость”.

10 лет потребовалось Солидарности на то, чтобы завоевать власть, венгерской оппозиции — 10 месяцев, 10 недель — в Восточной Германии и всего 10 дней — в Чехословакии.

Политический шквал, волны которого сносили один за другим коммунистические режимы Восточной Европы, казалось, обрел иную форму и воплотился в разразившийся у берегов бывшего владения рыцарей Мальтийского ордена шторм, теперь грозивший сорвать с якоря пришедшие сюда американские и советские корабли. Бывший военно-морской летчик Д. Буш, ступив на палубу „Максима Горького”, сказал, что для него переезд по волнам разбушевавшегося моря не представлял ничего затруднительного. Никогда не служивший в армии председатель советского Совета обороны свой корабль не покинул ни разу. По наблюдениям гостей, выглядел он нервным. Причиной этого меньше всего можно было считать средиземноморский шторм.