Чтение онлайн

Но Ида не согласна. Она оглядывается по сторонам — раз Ольга делает уколы, значит, должны быть какие-то обезболивающие, кровоостанавливающие, витамины, физиологический раствор, антибиотики. Ида ищет глазами шприц и пузырек, но с отчаянием понимает, что все равно не сумела бы сделать укол, проткнуть кожу острой иглой и ввести в это маленькое тело чужеродную жидкость. Или смогла бы?

Она открывает шкафчики, шарит в ящиках буфета, заглядывает в баночки и жестяные коробки. Чего только нет у этих старичков! Ида находит выцветшие пакетики с бобами, нитки, намотанные на деревяшки, разрозненные пуговицы, шпульки с ленточками, не пишущие авторучки, допотопные картонные билетики с дырочкой посредине. Куча сора. Вдруг она останавливается, замирает и начинает искать снова, но теперь уже медленно, методично обследует каждый шкафчик, большой шкаф и буфет и понимает, что видит одно старье; что-то здесь не так: только мусор, ничего нужного, того, чем пользуются регулярно, — в сущности, шкафчики и ящики пусты. На дне банок обнаруживаются листочки чая, зернышки кофе, выдохшиеся и посеревшие, хлебные крошки, покрытые зеленой засохшей плесенью. Лезвие ножа заросло красной ржавчиной, щербатая кружка черна от осадка.

Иду пробирает дрожь, ее знобит. Такое ощущение, что на коже выступила холодная изморось. Печь погасла. Ида на коленях подползает к Ининой лежанке. Подкладывает ладонь собаке под голову, чувствует ее тяжесть. Животное дышит странно, прерывисто, словно одного вдоха ему теперь хватает на дольше. Хорошо. Разве обязательно надо что-то делать, разве нельзя оставить так, как есть?

Что было потом? Она вспоминает:

— Автобус подъезжает к пансионату. До войны он принадлежал семье Ингрид, она здесь родилась. Теперь Ингрид арендует его у местной администрации. Рослая, стройная, с лицом пастельных тонов и голубыми глазами. Две собаки под цвет кожи хозяйки — светло-кремовые, словно непропеченное песочное тесто. Лежат в холле на тахте. Ида хорошо их знает — ни разу не слыхала, чтобы те лаяли. Зато Ингрид кричит «raus!» [4] , как только они пытаются войти в дом с грязными лапами. Полы каменные, а Ингрид всегда в резиновых сапогах или сапогах для конной езды, так что ее шаги разносятся по всему первому этажу. Она радушно приветствует гостей, по-детски заливаясь румянцем. В столовой уже накрыт ужин, в камине горит огонь. Туристы «Сердца Европы» всегда ночуют в пансионате Ингрид.

После ужина появляются термосы с чаем и маленькие домашние пирожные. Когда они остаются одни, Ингрид достает вино и рюмки. Женщины сидят в заставленном растениями холле, друг против друга, на двух кушетках. Камин почти погас, песочные собаки лежат у ног хозяйки.

— Я отшень рада, что ты знова приехала. — С каждым годом Ингрид все лучше говорит по-польски.

Ида рассказывает про свои проблемы с сердцем — посреди ночи оно останавливается, потом, правда, снова начинает биться, но вдруг однажды не сумеет, вот хоть сегодня. Ингрид спрашивает, была ли она у врача. Ида говорит, что да, но тот ничего не обнаружил.

— От такого невроса не умирают, — говорит Ингрид и закуривает очередную сигарету.

Лицо ее на мгновение скрывается за облачком дыма. Ида хотела рассказать про другое и сама не знает, почему заговорила о сердце. Она собиралась сказать этой немке, с которой встречается лишь привозя туристов, три-четыре раза в год, женщине, с которой знакома не так уж близко и даже не уверена, насколько хорошо та понимает по-польски, — Ида собиралась ей сказать, что, случись вдруг неприятность с этим сердцем или еще с чем-нибудь, она ведь совсем одна. Но боится показаться смешной даже такому постороннему человеку. Вообще-то она уже совсем было открыла рот, но тут ей приходит в голову, как бы для смены темы: надо поехать взглянуть на свой прежний дом, это ведь недалеко, в каких-нибудь ста километрах. Шофер сам отвезет туристов в Варшаву. Тут Ингрид и предложила ей свою машину.

Потом, подливая им вина, развеселившаяся немка остроумно рассказывает Иде о диковинном поверье, существующем в ее большой семье. В Гессене у них есть дядя, двоюродный дедушка или что-то вроде того, уже очень старый, который не поддерживает с родными никаких отношений и только присылает открытки по праздникам. Его зовут Аксель. Так вот, этот Аксель время от времени звонит, совершенно неожиданно, без всякой причины, ни с того ни с сего. Раз в несколько лет. Но почему-то тот, кому дядя Аксель позвонит, вскоре обязательно умирает. Да, такая вот странная закономерность, такие совпадения. И все родственники панически боятся этих звонков, но ведь не напишешь же ему, чтобы перестал. В общем, Ингрид рада, что она здесь, в Польше, и у Акселя нет номера ее телефона, получается, что она вроде как сбежала от смерти.

Хозяйка громко смеется, собаки дружно поднимают головы и внимательно смотрят на нее.

Шерсть похожа на спутанную старую пряжу, паклю. Там, где под длинными волосами проглядывает кожа, видно, как она натянута и плотно, словно черные колготки, облегает кости. Ида осторожно гладит эту шерсть. Окликает собаку по имени, но та уже не реагирует.

— Что ты? Ина, что с тобой? — повторяет женщина, осторожно дуя ей в нос. — Эй, собачка, что с тобой?

Дыхание возобновляется, неровное, прерывистое, все более слабое, поверхностное. Потом снова замирает.

Ина занята. Должно быть, это трудная, требующая сосредоточенности работа, закрытые глаза порой легонько подрагивают, наверное, там, под веками — просторы, на которых идет важная игра, не оставляющая ни секунды свободной, всепоглощающая. Ида гладит собаку по морде. Осторожно, боясь помешать. Там — Ина, а здесь — ее брошенное тело, при виде которого сжимается от жалости горло. В горле у Иды шершавый шарик, он давит, царапает гортань — ни выплюнуть, ни проглотить. Она видит черные подушечки на собачьих лапах, потрескавшиеся и ороговевшие, словно подошвы ботинок, видит чуть обнажившиеся кончики зубов, грязный от выделений хвост. Тело обладает памятью. Каждая его частичка помнит беготню, прогулки и охоту, радости, игры, прыжки. Какие-то дни, дожди и грозы, бегства и погони, приезды и прощания. Такая память — вроде пищевого концентрата: кажется, разбавь ее немного тем, что заменяет здесь воду, — и жизнь расцветет опять, возвратится и заиграет красками, начнется снова. Помнит тело, а вовсе не разум. И тело умирает вместе с памятью.

Иде кажется, что собака просит: «Оставь меня в покое». Убирает руки и взбегает на второй этаж, окликая стариков по имени. Влетает в коридорчик перед своей комнатой, стучит в каждую дверь, но никто не отзывается, поэтому она осторожно заглядывает внутрь, но видит лишь пустоватые помещения, кровати, накрытые выцветшими покрывалами, и старые ночные столики с дырявыми нитяными салфетками и букетами искусственных цветов. В ожидании гостей. В одной из комнат Ида обнаруживает включенное радио, которое шепчет что-то о погоде, и догадывается — хозяева, наверное, уехали рано утром, еще ночью, пока она штурмовала отвал. А эту умирающую собаку бросили на нее, не оставив даже лекарств для уколов.

Она возвращается вниз. Над подстилкой стоит белый пес — молчаливый свидетель агонии. Ина лежит на боку, вытянув голову вперед, неподвижно. Только легкий спазм, дрожь пробегает по туловищу, ритмично, хоть и едва заметно колеблет, словно кто-то его раскачал, сдвинул с места, а теперь движение угасает. Ида кладет ладонь на это место — шерсть жесткая и теплая.

— Ина? — окликает она тихо.

Откидывает спутанную шерсть с собачьих глаз — они полузакрыты, из-под век блестит кусочек скользкой поверхности.

— Ина?

Глаз открывается. Черное стекло, жидкая, бездонная чернота кажется беспредельной. Куда он глядит, неизвестно, но наверняка видит все. Иде кажется, что глаз выглядывает из-под маски, что цепенеющее, звериное, больное тело — лишь костюм, кудлатая, неопрятная и странная личина. Под маской кто-то другой, родной и близкий Иде, в сущности, родственник, тревожащий своим с нею сходством.

Глаз ведет в иной космос, сотканный сплошь из равнодушных механических движений, повторяющихся и вечных. Там свист галактик и гигантские пространства, состоящие из скоплений тьмы, высохшей черноты.

Потом глаз плавно закрывается, и Ида понимает это движение — вот куда уходит собака. Дрожь вдруг прекращается. Ида смотрит, не в силах поверить, что это так просто и очевидно. Все кончено. Она прикасается к тому, что осталось и напоминает теперь испорченную мягкую игрушку, выделанный мертвый мех.

Ида поднимается, и взгляд ее падает на прямоугольник окна — снова туман. От резкого движения кружится голова.

Она выходит из дому, смотрит вперед, на трубы и подъемники шахт, расплывчатые силуэты которых вырисовываются в сером воздухе. С грохотом сползает с крыши большой пласт снега и падает на землю, слышна поспешная капель, выстукивающая рваный ритм, дырявящая снег. Ида протирает глаза и успокаивается.