Чтение онлайн

Однажды Мишкина лопата странно скребнула в земле. Они бросили свои шуточки и принялись копать всерьез. Обнажилась округлая стенка бочонка. Ручками лопат они стучали по ней, вызывая глухой звук. Они оглядывались, начали суетиться. Шепотом поспорили-монастырская казна или монастырское винцо?

Уже смеркалось, и они заспешили: подкопав бочонок, откатили его в сторону, заметили, переглядываясь, что внутри него что-то перекатывается.

– Дубовый!
– быстро ощупывая бочонок, сообщил им Мишка.- Солидно заховали. Значится, так, как договорились: мне - половина, вам - другая!

– Д-давай открывай,- заикаясь, бормотал Алешка.- Торцевой обруч сним-ай, дурак.

Им пришлось выламывать дно. В темноте в узкую щель разбитого дна ничего не было видно; они толкались вокруг бочонка, руки их суетились.

– Ну-ка, Леха, снимай куртку, постели - я на нее добро вывалю,- распорядился потеющий Мишка.

Алешка подчинился; втянув голову в плечи и подавшись вперед, он зябко обхватил себя руками. Ноги у него дрожали.

Мишка перевернул бочонок, и что-то, стукаясь о стенки, высыпалось. Сгрудившись, все трое сели на корточки перед бочонком, и Мишка осторожно отвалил его.

– О-о-о!
– схватился за щеки Алешка и, опрокинув Кузьмина, сиганув через него, высоко подпрыгивая, ринулся в сторону, прямо на освещенные аллеи парка, навстречу переполошенному собачьему лаю. Было слышно, как он икает, ломясь через кусты.

Воспоминание о выражении Мишкиного лица в ту минуту всю жизнь вызывало хохот у Кузьмина.

– Атанда!
– на карачках отползая, шепнул Мишка. Он кинулся к монастырской стене.

На коричневой подкладке Алешкиной курточки белели разъятые косточки детского скелетика, а поодаль - части маленького черепа.

Кузьмин, сначала тоже подавшийся в сторону, еще посидел над ними, ожидая возвращения ребят, а потом, все сильнее разбираемый смехом, пошел домой. За чаем (по обычаю, все жильцы вечером собирались на кухне - пить чай) Кузьмин прыскал, и пьяненький дядя Ваня, распаренно-красный, чисто выбритый по случаю пенсии, ласково ему кивал, и Кузьмин уже совсем было собрался рассказать им эту смешную историю, но Крестна, царившая за столом, взглядом пресекала его попытки.

– Тот пьяный, хоть и старый, а ты как себя вел!
– отчитала она Кузьмина в комнате.- Что за пересмешки!

– Слушай, Крестна...- хихикая, начинал в который раз Кузьмин. Наконец ему удалось рассказать ей.

– Ох, дураки!
– закачала она головой.- Монастырь-то был женский, захудалый! Ослушниц там держали! Косточки-то хоть зарыли? Отведешь меня завтра.

Она разбудила Кузьмина чуть свет, перелезла вместе с ним через стену. Оглядев разорение, озабоченно покачала головой.

Она встала у ямы на колени, сложила на ее дне косточки. Потом бросила в яму горсть сырой глины и выжидательно посмотрела на Кузьмина. Он бросил на косточки горсть земли, и в нем что-то изменилось.

– Засыпай,- сказала Крестна.

Кузьмин взялся было за лопату, но происшедшая в нем перемена подтолкнула его, и он стал глину ссыпать в яму руками.

– Засыпь ровней и дерном прикрой,- настояла Крестна.- Чтобы больше его никто не беспокоил.- Она встряхнула Алешкину курточку и подала ее Кузьмину.- Ну, иди!

Кузьмин отошел и услышал, как Крестна сказала: "Ну, прощай!" - поклонилась и пошла к стене. У самой стены они оглянулись.

– Вот матери бывают!-высказался дома Кузьмин.- Людоедки!

– Ей воздалось, Андрюша,- шепнула Крестна.

– От кого же это? Может быть, от бога?

– От людей, от совести... Назови это так.

– Так не бывает,- зло сказал Кузьмин.- Такие люди не меняются. Это не люди вообще-то.

– А я?
– Крестна подняла на него полные боли, с проступившими слезами глаза.- Какая я, Андрюша?

– Ты?
– изумился Кузьмин.

– Я обманула первого своего мужа, Николая Ивановича, и он застрелился.- Она говорила это и все выпрямлялась, поднимала голову, становилась огромной, а он, Кузьмин,- все меньше и меньше.- Да, Андрюша. А в день моей второй свадьбы умерла дочка... Лялечка. Вдруг стала баловаться и поперхнулась наперстком.- Крестна судорожно вздохнула.- А того мужа я бросила в восемнадцатом году... И он умер в тюрьме, от сердечного приступа...

Кузьмин с вытаращенными глазами затряс головой.

– Неправда, Крестна!
– останавливая ее, сказал он.

– Это было, миленький мой. Не бойся правды обо мне. Но посмотри на меня - разве это живое лицо?
– Она потрогала, как чужие, лоб, щеки и губы.- Я их не чувствую - их нет... Прости меня! И пойми: все плохое делается от головы, а хорошее - от сердца. Живи сердцем!

Кузьмин не понимал ее. Из-под него выбили опору, и он висел над землей, и не за что было схватиться.

Он подошел к Крестне, уперся лбом в жесткое ее плечо.

– Какая страшная штука жизнь!
– решил он, помолчав.

– Только когда оглядываешься,- тихо возразила Крестна.- Люби меня по-прежнему, Андрюшенька!- сказала она, всматриваясь в его лицо.- Я тобой свою душу спасаю.

– Я люблю тебя,- ответил Кузьмин. И она прижалась к нему лицом.- Выпей валерьянки,- заволновался он,- сердце болит, да?

– Не волнуйся,- отстраняясь, сказала Крестна.- У меня сердце крепкое. Мне еще тебя выводить в люди надо. А человек живет, пока что-то не сносится: душа или тело. Дело держит человека, душу ему укрепляет.- Она приклонила к нему голову.- Тебе в школу пора,- напомнила она, с любовью оглядывая его, и понаблюдала, как он собирается.Он ушел, а она прилегла отдохнуть. Закрыла глаза и вспомнила тот жаркий летний вечер, почти ночь; затемненный город, глухую тишину пустых улиц, свою слабость и облегчающие слезы в живой теплоте храма, общего горя и общей молитвы. В тот день она получила повестку-похоронку на третьего своего мужа, но было много работы, она печатала до спазма в пальцах, и внимательный начальник канцелярии отпустил наконец ее отоспаться и выплакаться. Город, куда она попала с эвакуированным наркоматом, был мал, жили в тесноте, раздражающей ее, и, придя к себе "домой", слушая тихий плач детей соседки, она припомнила недавний рассказ знакомого о хворающем сыне племянницы. Ей представилось, что он так же скулит, но тут же поняла, что дети плачут вместе с матерью-вдовой, и, взвинченная этой всей безысходностью, она кинулась на улицу, на работу, но, не дойдя до нее квартала, свернула, вошла за ограду церкви. В храме она пробыла до утра, отходя и согреваясь проступившими наконец-то слезами. С того дня лицо у нее стало меняться. На службе к этому долго не могли привыкнуть - она чувствовала на себе удивленные взгляды бывших поклонников, и у нее иногда, против воли, появлялась на губах улыбка - они казались ей, старухе, детьми. Их удивление прошло, странно сочетаясь с испугом и настороженностью, когда она сдала в банк прежде сберегаемые и тщательно запрятанные драгоценности - подарки второго мужа, "цацки".

Когда она вспоминала о том лете, у нее начинала кружиться голова.

Сейчас она встала, оправила постель и пошла на кухню - надо было готовить обед.

– Извини, Анна Петровна,- сказал дядя Ваня,- за вчерашнее. Фронтовики собрались, ну и... Андрюша...

– Андрюша своему делу смеялся,- успокоила его Крестна.

3

Приближались выпускные экзамены и конкурс в институт, а на тумбочке у Крестниной кровати в английском, тонком, с подкладкой конверте лежало письмо, в котором впервые за эти годы четким мелким почерком отец обратился к Кузьмину.

Почти три года Кузьмин писал родителям поздравления к праздникам и дням рождения, трафаретно сообщая об отметках, благодаря за подарки. А Крестна округлыми буквами дописывала короткие письма, дважды в год отсылая им фотографии Кузьмина. В ответ шли наставительные письма, изредка, с оказией, они получали посылки с вещами - пальто, костюмами, обувью. Все эти вещи всегда были впору, потому что на обороте фотографии Крестна указывала рост и размер обуви Кузьмина.

И теперь, круша привычную жизнь, с папиросной бумаги он услышал громкий голос отца: "Дорогой Андрей! Все эти годы я не имел повода упрекнуть тебя, так как ты сознательно относился к своим обязанностям и сильно подтянулся в смысле учебы. Надеюсь, что теперь ты не тот равнодушный мальчик, которого мы с мамой со страхом и болью оставили на Родине.