Чтение онлайн

Вошел отец:

— Ты обратил внимание — у многих камер установили портреты бывших узников, раньше их не было… Феденька, что с тобой, ты побледнел…

— Больше не хочу, — торопливо проговорил Федор и выбежал на крыльцо, на солнце.

3

Егор в тюрьму не входил, стоял возле серенькой клумбочки, поросшей мелкими, блеклыми травинками и цветами. Увидев брата, глухо поинтересовался:

— Что, не понравилось? Жутко, да?

— Жутко, Егор, ты прав. Но тем, кто знали, что попадут сюда, тоже было жутко? Ведь было? Хотя бы этому Морозову?

— Еще бы! — сказал вышедший на крыльцо Рудольф Максимович. — Мы с тобой увидели просто тюрьму, просто здание без «обслуживающего персонала». А тут был такой «персональчик», такие гады — злее этих камер и решеток.

— И все равно у каждого узника оставалась своя линия?

— Да, сынок, но это уже не просто «линия», это — подвиг!..

Прошли еще немного и свернули вправо. В толстой стене — вход во дворик. В конце его, на высокой каменной стене — черная мраморная плита с барельефом. По сторонам плиты — два деревца: яблоня, тоненькая, высокая, будто неизлечимо больная, и бледно-зеленая елочка с коротенькими редкими иголками — сюда почти не заглядывало солнце.

«Здесь 8 мая 1887 года царским правительством был казнен брат В. И. Ленина революционер-народоволец Александр Ильич Ульянов».

Отступил на шаг, заново вгляделся в яблоньку, елочку, в черную плиту. И защемило в груди от боли, что здесь был убит хороший человек.

Федор помнил из литературы, как это было, и не утерпел:

— Александр Ульянов перед судом отказался от защитника, а на суде сказал: «Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать чем-нибудь…» Я забыл, что именно здесь его казнили. Приговорили к повешению, но потом «сжалились» и расстреляли… Как мало я знаю про это, про все…

Они покинули дворик, и, прежде чем отправиться дальше, Федор взглянул в угол крепостного двора — двое рабочих продолжали пилить, а третьего все еще не было. «Если это действительно Арик, попытаюсь с ним поговорить. Посмотрю, как он себя поведет. И если он…»

Дальше мысль не шла. Модель будущего поведения не создавалась. Прикусив губу, Федор плелся за братом, проклиная свою нерешительность и малый ум.

— Все, дядя Рудольф, осталось только про эту войну. Или в другой раз?

— Про эту войну рассказывать сложно, мы только самую малость… Тут наши войска с сорок первого года по сорок третий обороняли Орешек. Это были не просто войска, это были воины Первой дивизии НКВД — по-теперешнему, Министерство внутренних дел.

— Разве дедушка служил в милиции? — удивился Федор.

— Нет, ваш дед служил на Балтийском флоте, в морской батарее, которую вместе с орудиями послали на помощь гарнизону Орешка в октябре сорок первого года. Почти отрезанный от своих, почти без помощи и подкрепления, опухший от голода и державшийся на одном хвойном отваре, гарнизон крепости стоял насмерть и не дал фашистам форсировать Ладожское озеро и Неву в районе Шлиссельбурга. По защитникам крепости били из пушек и минометов, поливали пулеметным огнем, забрасывали бомбами с самолетов, но гарнизон стоял… Ваша бабушка Аня рассказывала, что во время войны, часто по утрам, из поселка было слышно, как на том берегу, где теперь город Петрокрепость, фашисты заводили веселую музыку и объявляли в громкоговорители: «Эй, рус, мы сейчас кушаем колбасы и пьем вашу водку, а вы кушаете очистки…» И тут же начинали лупить снарядами в такое время, когда точно знали: обессилевшие от голода люди идут на работу… Видел у шоссе зенитку? Бабушка Аня говорила, что во время войны туда наши «катюшу» поставили и только немцы начнут стрелять или хвастать по радио, как они жрут свои колбасы под нашу водку, «катюша» ка-ак врежет — сразу умолкали. А «катюша» сделает залп и отъедет в сторону, так что фашисты лупят из пушек и минометов туда, где ее уже нет… Умная была «катюша», предостерегала фашистов: мол, давитесь колбасой, бандиты, но лишнего не болтайте!

— Что же теперь зенитку поставили, а не «катюшу»? — спросил Егор.

— А что ее ставить? «Катюша» прежде всего автомобиль, машина на колесах, и как памятник совершенно не смотрится. То ли дело — зенитка!.. И ухода за ней меньше.

Федор медленно шагал за отцом и Егором. Он слишком долго собирался к отцу, и хоть с опозданием, но все-таки приехал. Он давно искал человека, для которого хотел бы жить, учиться, побеждать на ринге. Но сегодня он понял, что жить для кого-то одного нельзя, надо жить для всех, для всего: для этой ладожской воды, для этой крепости, для отца, Егора, мамы, для Али… «И на ринге твоя победа кому-то одному не нужна, даже тебе она не нужна, если ринг для тебя — цель. Нет, ринг — только путь к цели, только искусственная трудность, которую нужно преодолеть, чтобы потом быть готовым к трудностям настоящим…»

— Все, друзья, — Рудольф Максимович посмотрел на часы: — Пора на выход. Негоже, если аквалангисты устали нас ждать на берегу.

Повернули обратно. Федор немного отстал — ему не терпелось заглянуть в угол двора. Еще издали он увидел, что рабочие забрали пилу и скрылись в стене. Федор подошел ближе, огляделся — третьего не видно. И вдруг, подняв голову, замер: на шестиметровой высоте, возле Флажной башни стоит Александров.

— Спускайся, поговорим!

Арик достал сигарету, сунул в губы.

— О чем?

— Думаю, найдется о чем… Ты, оказывается, большим делом занят, кто бы мог подумать!

Рыжеволосый, затянутый в узкие джинсы, в клетчатой рубашке с закатанными по локти рукавами, Арик сейчас казался особенно мелким на буром массиве крепостной стены — этакий большеголовый грибок на тонкой ножке. Вся его нескладная фигура вызывала жалость, и Федор, отступив назад, торопливо вздохнул. Арик усмехнулся, постучал каблуком по камню, будто желая обрести так солидность.

— Ты эти школьные штуки, Федя, брось: «Большое дело», «Кто бы мог подумать!..» Мне тут платят прилично и командировочные текут, вот и «большое дело». Если не платить, эта Шлиссельбургская развалюха превратится в труху, никто не спасет… А ты решил развлечься после финала?

Солидности и взрослости не получалось, только задиристость. И все-таки Федор почувствовал, что Арик ему теперь не так неприятен, как раньше. Возможно, потому, что он работал именно здесь, в крепости, а может быть, пришла пора помириться? Сколько можно враждовать, кому это надо? Вот слезет со стены, и они пожмут руки. Бывает же, что мирятся враги, а потом даже становятся друзьями!

— Да, решил, — кивнул он. — У меня тут отец…

— Брось, Опал, не надо фасонить. Абсолютно все за тебя решил Митько, он и готовится теперь к поездке в Польшу… Лучше скажи: здорово ты обиделся в магазине? Уязвлен и оскорблен, х-хэх!..

Арик умело прикурил на ветру и выщелкнул спичку вниз, к ногам Опалева.

Шевельнувшаяся было в сознании Федора готовность к примирению улеглась. Не получится у них примирения, не тот Арик человек. И самое удивительное то, что Федор за всю свою жизнь не сделал ему ничего дурного. Просто жил рядом, и уже этого было достаточно, чтобы Арик его ненавидел… Оставалось плюнуть и разойтись, тем более что в любую минуту могли вернуться Егор и отец.

— Я согласен: Митько хороший боксер, только ты тут ни при чем. Мне кажется, если бы мы с тобой жили в те времена, — показал он на крепостную стену, — ты был бы здесь надзирателем. Тебя это не смущает?

Арика это не смущало. Он крутанул головой, будто его шею кусал воротник, прошелся по стене и, ступив на самый край, так что были видны кончики его белых подметок, сказал:

— Я бы советовал тебе не особенно… У меня и тут свои. Если что — схлопочешь пулю под лопатку.

Он вспомнил берег, двоих с обрезом. Сонечку…

— Тем более спускайся, покажешь «своих». Или мне самому подняться наверх? — говорил Федор и будто вслушивался в себя, будто старался обнаружить в себе необходимую злость и азарт, чтобы кинуться в темный проем и наконец поступить с Ариком так, как он того заслуживал. Но видно, в нем все-таки было недостаточно злости и азарта, потому что он продолжал оставаться на месте. Наконец он понял: Арик ему больше не интересен. И уж совершенно точно — не опасен!..