Чтение онлайн

в библиотеке сладко, как в саду...

И кодеин расплачется в аптеке,

как Троцкий в восемнадцатом году.

(«Моя свеча, ну как тебе горится...»)

Но молодость уходила, росли стопки неопубликован­ных стихов, поэт замыкался в себе, впадал в отчаяние. Ра­зонравилось читать новое пьяным собутыльникам, он жаждал своего широкого читателя, верил в него. Читатель был его надеждой. Он рвался к нему, но путь оставался один — самиздат, листочки перепечатанных на машинке строк. Он оставался самым неиздаваемым поэтом такого высокого уровня в XX веке.

Может, мне вниманье уделите.

Я для вас, что для Христа купель,

сам закат багрово удивителен

на моей разодранной губе.

Вот я весь, от корки и до корки,

фонарем горит моя щека,

и меня читать, как чтить наколки

на спине остывшего зека...

(«На повороте»)

Я не согласен с Юрием Кублановским, когда он пишет: «Поколение до нас плохо себя мыслило вне печатания, да­же Бродский при всей его тогдашней неординарности ис­кал возможности публиковаться. Мы же страницами со­ветских журналов брезговали почти изначально... и это бы­ли органичные установки свободной нашей эстетики...» Поначалу, возможно, так и было, хотя не забудем радости Леонида Губанова, да и всех его друзей, после публикации в «Юности» стихотворения «Художник» (трех четверости­ший из его поэмы «Полина»). И вполне вероятно, что если бы не было разносной критики этого отрывка в централь­ной печати, а появились бы новые публикации, то и путь Леонида Губанова был бы иным.

Холст 37 на 37,

такого же размера рамка.

Мы умираем не от рака

и не от старости совсем.

………………………………

Когда изжогой мучит дело,

и тянут краски теплой плотью,

уходят в ночь от жен и денег

на полнолуние полотен.

Да! Мазать мир! Да! Кровью вен!

Забыв измены, сны, обеты.

И умирать из века в век

на голубых руках мольберта!

(Поэма «Полина», 1977)

Но даже эти строки, посвященные самоотверженности искусства, вызвали лютую ненависть у замшелых бездарей, испугавшихся прихода нового талантливого поколения. Гу­банова отбросили грубо и напрочь... И все же уехавший вскоре в США, а затем в Париж Юрий Кублановский успешно публиковался с предисловиями то Иосифа Брод­ского, то Александра Солженицына, и что такое жизнь непечатающегося поэта, вряд ли представляет. Где же выра­батывается твердая литературная дисциплина как не в гор­ниле редакций журналов и издательств? На самокритику, самоконтроль и самодисциплину поэты, как правило, не способны. Им нужен как минимум печатный типограф­ский лист со своими творениями перед глазами, чтобы по­нять безжалостные законы стихотворчества. Так что писать об осознанно непечатающемся поколении, отметающем все правила социалистической поэтической жизни, так, как пишет Юрий Кублановский, я бы не стал. Непечатающееся поколение обречено на творческую гибель и скорое забвение.

Пьяные скандалы, шумные выступления перед памят­ником Маяковскому, даже попытка организоваться в группу смогистов — ничто не могло и не может заменить поэту его публикаций, его книг, его литературного признания.

Пример Леонида Губанова — это и есть пример того, когда даже такой яркий талант стал задыхаться в подполье. Или, как писал в «Новом мире» Дмитрий Бак: «Траектория их свободного полета быстро превратилась в вертикаль свободного падения, ...гениальность и невозможность жить по лжи оборачивались... предсмертным отчаянием:

Холодеющая крошка!

Ледяная спит страна.

Золотое пью окошко

вместо терпкого вина...»

(«Холодеющая крошка...»)

От полного отчаяния и самоубийства Леонида Губанова в этот период позднего одиночества и неприкаянности спасла только вера в Бога, как когда-то и раннего Глеба Горбовского. Последовал период его христианских, глубо­ко православных стихов.

И я клянусь, что десять лет

я нес бы крест свой для прощения,

тьму перелистывая в свет,

где Божий Дар и посвященье!..

Постепенно затихает мечта о всемирной славе, стихи его стали проще и прозрачнее. Он начинает внимательнее приглядываться к деревенской прозе, к тихой лирике, к тем писателям, которые в раннюю пору Губановым просто не замечались или отметались как чуждые. Он пишет стихо­творение на смерть Василия Шукшина:

Белая лошадь славы

вздернула удила.

Месяц моей державы —

розовые крыла.

Белая лошадь славы

стала хрома, ряба.

Я — непутевый самый

из твоего ребра...

(«Белая лошадь славы...»)

Меняется и тематика, лексика его поэзии. Стало боль­ше почвы, природы, божественных символов. Такого Губа­нова не признали бы иные былые его соратники: «И снова всех уже люблю, / и ближнего воспринимаю — / как будто родину свою / с тоской великой обнимаю...»

Не буду приглаживать реальную жизнь поэта: он не от­казывался от всего своего прошлого, от грешных стихов, от загульной жизни, да и в стихах у него шли полосами и тем­ные и светлые темы, будто сатана боролся с Богом в его ду­ше. Уже никому ни на Западе, ни в России не нужный, он вдруг пишет стихи, родственные Николаю Рубцову, чью поэзию высоко ценил:

Родина, моя родина,

белые облака.

Пахнет черной смородиной

ласковая рука.

Тишь твоя заповедная

грозами не обкатана.

Высветлена поэтами,

выстрадана солдатами.

Выкормила, не нянчила

и послала их в бой.

Русые твои мальчики

спят на груди сырой.

Вишнею скороспелою

вымазано лицо.

Мальчики сорок первого