Чтение онлайн

Почувствовав вкус жизни наемника, Савелий за три года умудрился послужить в Италии, в Албании и Румынии. Когда разразился Балканский кризис, он перебрался в Боснию, где в начале четырнадцатого года неожиданно получил весточку от сестры, которая писала, что родители погибли, провалившись под лед, и отчий дом стоит без хозяина. Сестра умоляла приехать, и Савелий после одиннадцати лет скитаний решился наконец вернуться в родные края, где после нескольких месяцев тихой и беззаботной жизни его застала мировая война и всеобщая мобилизация.

Повод для побега, о котором несколько месяцев мечтал Борис Нелюбов, представился довольно скоро. Готовясь к приему новых партий заключенных, с конца февраля немцы стали освобождать ближние к Восточной Пруссии лагеря и перегоняли большие партии военнопленных в глубь Германии. Когда дошла очередь до барака, в котором находились Нелюбов и Мохов, оба были полны решимости любыми путями покинуть эту негостеприимную землю.

Погрузившись в вагон, Мохов первым делом исследовал деревянные перегородки и, подсев к Борису, шепотом произнес:

– Стенки-то – труха одна! Как отъедем немного, я дырку в углу выбью и сигаем сразу, пока никто не хватился. В снегу перележим, а дальше – как бог положит.

Борис согласно кивнул:

– Добро. К западу, верст через пятнадцать, будет деревня. Там попытаемся достать одежду и документы, иначе в этих арестантских лохмотьях мы далеко не уйдем.

Немецкие солдаты, которые несли охрану лагеря, не стеснялись вести разговоры в присутствии русских, и Борис, внимательно слушая болтовню конвойных, отчетливо представлял себе картину того, что находится вокруг лагеря.

Дальше все получилось как нельзя более благополучно. Оказавшись на свободе и дождавшись, когда поезд с заключенными отъедет на некоторое расстояние, Нелюбов и Мохов затемно добрались до близлежащей деревни. Заметив у крайнего дома двух лошадей под седлом, Борис, оставив Савелия караулить единственную тропинку, ведущую в саму деревню, подобрался к окну и с радостью разглядел в глубине дома немецкого офицера и его денщика, которые, сытно поужинав, готовились в дорогу.

Утро беглецы встретили на марше. Захватив немецкую форму, документы и лошадей, Борис и Савелий чувствовали, что фортуна наконец-то повернулась к ним лицом. Документы немецкого капитана фон Герстеля, направленного в австрийскую регулярную армию с секретным пакетом, и его ординарца, ефрейтора Клауса Шейхеля, как нельзя лучше подходили для целей, которые преследовали беглецы. Командировка в штаб одного из австрийских ударных корпусов, находящегося в Восточной Галиции, обеспечивала практически беспрепятственное путешествие до самой линии фронта; единственная неприятность случилась в самом начале, когда Борис, посматривая на связанного немецкого капитана и его денщика, размышлял, что же с ними делать дальше, прекрасно понимая, что оставлять в живых их нельзя.

Эту щекотливую ситуацию разрешил Савелий. Не глядя на поручика, он перерезал веревки на ногах пленников и прямо по снегу повел босых и раздетых немцев к дальнему сараю и, когда поручик сделал шаг следом, решительно произнес:

– Вы, вашбродь, с конями идите до лесу. Я вас шибко быстро догоню…

В Галиции с начала года – весь январь и февраль – шли упорные и ожесточенные бои. Австро-венгерская армия, поддержанная стотысячной группировкой немцев, захватила стратегически важные населенные пункты и начала угрожать фланговым соединениям 8-й армии генерала Брусилова, которому к началу марта пришлось оставить предгорье Карпат и создать новую линию обороны между реками Днестр и Прут. Это отступление 8-й армии, плюс катастрофическая нехватка снарядов привели к тому, что в середине марта русский фронт в Галиции на участке 3-й армии генерала Радко-Дмитриева был прорван. Ситуацию усугубила прибывшая с переформирования 9-я армия генерала Лечитского, которая получила приказ наступать на Мармарош-Сигет-Хуст, но, не успев закончить сосредоточение своих ударных корпусов, подгоняемая категоричными директивами командующего Юго-Западным фронтом генерала Иванова, опоздала с началом наступления и попала в тяжелое положение. В итоге, когда XVII армейский корпус 9-й армии только начал сосредоточение на Днестре, XI корпус, уже завязнув в боях при Карпатах, начал пятиться назад. К этому времени XXX армейский корпус был уже практически разбит и отброшен от Буковиц за Днестр.

Через месяц после возвращения на фронт барон Маннергейм получил письмо от Сиротина, в котором полковник, не называя ни чинов, ни фамилий, полунамеками и недосказанными оговорками рассказал, что провел негласное расследование всех интересующих Маннергейма событий и пришел к выводу, что за всеми этими происшествиями действительно стоит германский Генштаб. В конце письма Сиротин настоятельно советовал Маннергейму тщательно проанализировать свое ближайшее окружение и быть готовым к тому, что немецкие лазутчики могут предпринять силовой захват барона и попытаются вывезти его за линию фронта для допроса с пристрастием. Ведь если Казнаков у них, то им все равно потребуется дополнительная информация для сравнения показаний обоих офицеров.

Маннергейм внял совету старого друга. Он тогда полностью поменял взвод охраны, оставив только тех, кого знал лично и в преданности которых барон был вполне уверен. Но через два месяца непрерывных боев притупившееся чувство опасности перестало беспокоить барона Маннергейма; слишком часто он мог быть убит в обычной сабельной атаке или оказаться разорванным случайно залетевшим вражеским снарядом, чтобы постоянно переживать и беспокоиться о неких призрачных немецких агентах. К тому же в начале весны отдельная гвардейская кавалерийская бригада Маннергейма была переброшена из Западной Галиции в Восточную, где вошла в состав 8-й армии генерала Брусилова, и если немецкие агенты и собирались что-то предпринять против барона, то сделать это теперь им будет гораздо труднее.

6 марта бригада барона Маннергейма прибыла в расположение Брусиловской армии, и Густав Карлович отправился на обязательный доклад к командующему.

Нужно сказать, что генерал-майор Маннергейм был очень высокого мнения о талантах и способностях генерала Брусилова, которого знал еще по Николаевскому училищу, где Брусилов занимал должность начальника офицерской кавалерийской школы. В те времена кроме службы у большинства русских офицеров было два серьезных увлечения, лошади и женщины. Оба заядлые лошадники, Маннергейм и Брусилов, несмотря на почти пятнадцатилетнюю разницу в возрасте, быстро пришли к полному взаимопониманию и по второму пункту. В 1904 году, перед самым отъездом в действующую армию в Маньчжурию, Густав Карлович получил от генерала фотокарточку с памятной надписью «Барону Маннергейму в знак уважения и памяти о совместной приятной службе» и последующие десять лет с теплотой вспоминал своего старого товарища. Теперь, когда Густав Карлович приехал в штаб 8-й армии для представления, эта встреча получилась более похожей на встречу двух старых знакомых и сослуживцев, чем на доклад вышестоящему начальнику.

Уединившись в штабной избе, оба генерала с ностальгией вспоминали совместные офицерские пирушки, старых приятелей и победы на амурном фронте. При расставании Брусилов обмолвился, что у него есть идея одной любопытной операции, которую он силами своей и соседней 3-й армии генерала Радко-Дмитриева намерен осуществить будущим летом. Зная Брусилова как мастера внезапных и неожиданных комбинаций, Маннергейм принялся живо интересоваться подробностями, но Брусилов, хитро прищурившись, сказал, что со временем он обязательно посвятит Маннергейма во все нюансы, пока же у него к старому товарищу есть одно интересное, но довольно неожиданное предложение, и протянул подписанный приказ о временном назначении генерал-майора Маннергейма командиром 12-й кавалерийской дивизии.

Ознакомившись с приказом, Густав Карлович усмехнулся в усы. В то время Устав четко предписывал, что командующий полевой армией имел право назначать генералов на вакантные должности только временно.

– Эта война заставляет нас отказаться от привычных шаблонов и штампов, – заметил Брусилов. – К сожалению, то чему нас с тобой учили, стало архаизмом.

– А Каледин? Он знает, что его снимают с дивизии?

– Алексей Максимович недавно получил тяжелое ранение и после госпиталя примет под свою руку II кавалерийский корпус. Приказ о его назначении уже согласован со Ставкой и подписан императором, – Брусилов озорно подмигнул. – Да и с тобой проблем не будет. Твой друг Воейков теперь дворцовый комендант, а это, согласись, огромный плюс.

Маннергейм помрачнел. Он понял, на какую протекцию рассчитывал его старый товарищ.

– Мы виделись с Владимиром Николаевичем во время отпуска, но я не уверен, что в таком деликатном деле, как мое назначение на вышестоящую должность, смогу обратиться к нему письменно…

Маннергейм, напряженно посматривая на улыбающегося Брусилова, пытался найти слова, чтобы как можно тактичнее объяснить командующему свое нежелание писать Воейкову письмо с подобным предложением.

– Ах, оставь, Густав! Ты меня не так понял. – Брусилов отмахнулся от внезапной озабоченности Маннергейма. – Зная твою щепетильность в этих вопросах я вовсе не рассчитываю, что Володя Воейков пойдет к императору заявлять, что барон Густав Карлович Маннергейм, блестящий офицер свиты Его Императорского Высочества, герой Русско-японкой войны, руководитель сверхсекретной азиатской экспедиции в Китай, в последние шесть лет не пользуется расположением командования и не получает должности, которые ему положены по заслугам и временному цензу. И на память государя императора о том, что ты сопровождал его во время коронации, тоже уповать не стоит.