Чтение онлайн

— Разрешаю прорыв небольшими группами, — сказал он, но добавил, что о капитуляции не может быть и речи.

Вейдлинг шел по коридору и размышлял над тем, что имел в виду Гитлер. Разве прорыв небольших групп не есть фактически капитуляция? Он приказал всем своим командующим на следующее утро собраться у него в штабе.

В полночь полковник фон Белов и его денщик вышли из бункера с письмом к Кейтелю от Гитлера, в котором говорилось о назначении Деница главнокомандующим. Фюрер хвалил военно-морские силы за храбрость и оправдывал люфтваффе за неудачи, вину за которые возлагал на Геринга. Тем не менее он ругал весь генеральный штаб, говоря, что его нельзя сравнить с немецким генеральным штабом времен первой мировой войны. "Усилия и жертвы немецкого народа в этой войне, — делал он вывод, — были настолько неимоверными, что я не верю, что они были напрасными. Цель остается прежней — отвоевать для немецкого народа территорию на востоке".

В большой столовой на верхнем этаже бункера Гитлер прощался со своими секретаршами и с группой из двадцати офицеров. Его глаза слезились, и фрау Юнге казалось, что он смотрит куда-то вдаль. Он прошел мимо строя, пожимая каждому руку, а затем спустился по винтовой лестнице в свои апартаменты.

После его ухода воцарилась совершенно новая, необыкновенно братская атмосфера. Офицеры высоких и более низких званий запросто беседовали. В столовой, где питались солдаты и денщики, спонтанно начались танцы. Веселье стало таким буйным, что посыльный пришел с предупреждением не шуметь, поскольку на нижнем уровне Борман пытался сосредоточиться на тексте телеграммы, которую он составлял Деницу. В этом сообщении он жаловался, что все получаемые доклады "контролируются, не доводятся до сведения или искажаются" Кейтелем. Борман приказал Деницу "немедленно и беспощадно разобраться со всеми предателями".

Ближе к обеду 30 апреля Тиргартен был взят советскими солдатами. Сообщалось, что одно из передовых подразделений даже прорвалось на улицу, прилегающую к рейхсканцелярии. Было невозможно определить, произвело ли это какой-либо эффект на Гитлера. Во время обеда с женщинами, еще оставшимися в бункере, он беспечно болтал, как если бы друзья близкого круга собрались в обычной обстановке.

День, однако, был далеко не обычный, и вскоре после того, как дамы ушли, Гитлер попросил Гюнше вернуть их, а также позвать Бормана, Геббельса, Бургдорфа, Кребса, Фосса, Поймана, Раттенхубера и фройляйн Эльзу Крюгер, секретаря Бормана. Гитлер пожал всем руки и попрощался. Ева обнялась с женщинами. Гитлер отвел Гюнше в сторону и сообщил, что он с женой собираются покончить жизнь самоубийством и желают, чтобы их тела были сожжены после смерти. "Я не хочу, чтобы меня после моей смерти выставили в русском Паноптикуме", — объяснил он.

Гюнше позвонил Кемпке, который только что вернулся со своего командного пункта у Бранденбургских ворот.

— Эрих, я хочу выпить. У тебя есть бутылка шнапса?

Гюнше говорил довольно странным голосом, и Кемпке был удивлен.

— Разве у вас ничего нет?

Гюнше настаивал и сказал, что сейчас зайдет к нему.

Кемпке чувствовал, что здесь что-то не так. В последние дни никто даже не думал о спиртном. Он нашел бутылку коньяка и стал ждать. Зазвонил телефон. На проводе снова был Гюнше.

— Мне срочно нужно двести литров бензина, — сказал он слегка хриплым голосом. Кемпке подумал, что это шутка.

— Это невозможно, — ответил он.

— Мне нужен бензин, Эрих, бензин!

— Зачем вам двести литров?

— Не могу сказать этого по телефону. Срочно доставь его к выходу из бункера фюрера.

Кемпке сказал ему, что единственный запас бензина — 40 литров закопан в цистернах в Тиргартене.

— Его сейчас обстреливают, и пойти туда — значит погибнуть. Подождите до пяти часов, когда закончится артобстрел.

— Я и часа ждать не могу. Попробуй слить что-нибудь из разбитых машин.

В 15. 30 Гитлер взял «вальтер». Он находился в большом холле своих апартаментов вместе с Евой Браун.

Она уже была мертва после приема яда и теперь лежала на диване, перекинувшись через подлокотник. Второй «вальтер», из которого не сделали ни одного выстрела, лежал на красном ковре. Гитлер сел за стол. За его спиной висела картина с изображением Фридриха Великого. На столе стояла фотография матери Гитлера, сделанная еще в годы ее молодости. Он засунул ствол пистолета себе в рот и выстрелил. Его тело подалось вперед и сбило стоявшую вазу, которая упала на Еву и затем свалилась на пол. Вылившаяся вода слегка намочила ей платье.

В комнате для совещаний находились Борман, Гюнше и Линге, и они услышали выстрел. Какое-то мгновение они колебались, а затем стремительно вошли. Гитлер лежал уткнувшись лицом в стол. Гюнше не выдержал и вышел в зал совещаний, где его приветствовал Кемпке.

— Ради бога, Отто, — спросил недоумевающе шофер, — объясните, что здесь происходит? Вы, наверное, сошли с ума, послав меня за бочкой бензина.

Гюнше закрыл дверь в гардероб, затем в комнату, где находился фюрер, и вернулся. У него были круглые глаза. "Шеф мертв!"

Пораженный Кемпке подумал, что у Гитлера случился очередной сердечный приступ.

Гюнше, казалось, потерял голос. Он изобразил рукой пистолет и приставил ее ко рту.

— Где Ева?

Гюнше показал рукой на приемную и наконец произнес:

— Она с ним.

Гюнше понадобилось несколько минут, чтобы выдавить из себя рассказ о том, что произошло.

Линге выглянул из комнаты, где находился Гитлер, и крикнул:

— Бензин! Где бензин?

Кемпке сказал, что он раздобыл около ста семидесяти литров и они находятся у входа в сад рейхсканцелярии.

Линге и доктор Штумпфеггер вынесли тело Гитлера, завернув его в солдатское одеяло. Лицо фюрера было наполовину видно, а его левая рука свисала. За ними шел Борман с Евой на руках. На ней было надето черное платье, и белокурые волосы свисали. Кемпке не мог смотреть на то, что Борман держит Еву на своих руках. Она всегда ненавидела Бормана, и Кемпке подумал про себя, что тот больше и шага не должен сделать. Кемпке бросил Гюнше: "Я понесу Еву". Он взял ее у Бормана. Левая часть ее тела была влажной, и шоферу показалось, что это кровь. За четыре пролета до выхода из бункера ее тело едва не выскользнуло из его рук. Кемпке остановился, не в состоянии идти дальше, но к нему присоединился Гюнше, и вместе они вынесли Еву в сад.

Русские снова начали артобстрел, и снаряды вгрызались в камень. Целыми остались только потрепанные стены рейхсканцелярии, да и те дрожали после каждого разрыва.

Сквозь оседавшую пыль в трех метрах от входа в бункер Кемпке увидел тело Гитлера. Оно лежало в небольшом углублении рядом с огромной бетономешалкой. Правая нога его была поджата — обычно фюрер так сидел, когда отправлялся в длительные поездки на машине.

Кемпке и Гюнше положили тело Евы справа от Гитлера. Артиллерийский огонь усилился, и им пришлось спрятаться во входе в бункер. Кемпке подождал несколько минут, затем взял канистру бензина и побежал к телам. Он поправил левую руку Гитлера, положив ее ближе к телу. Это было излишним, но Кемпке никак не мог заставить себя облить тела бензином. Ветерок пошевелил волосы Гитлера. Кемпке открыл канистру. Неподалеку разорвался снаряд, и на него посыпались обломки; у самой головы пролетел осколок. Кемпке снова спрятался в укрытии.

Гюнше, Кемпке и Линге ждали за дверями бункера, пока не утихнет обстрел, а когда представилась возможность, опять вернулись к телам. С чувством отвращения Кемпке полил их бензином, подумав, что делает это против воли. На лицах остальных читались те же чувства. Из дверей за происходящим наблюдали Геббельс, Борман и доктор Штумпфеггер.

Одежда на трупах промокла настолько, что даже сильный ветер не мог ее пошевелить. Обстрел возобновился, но трое продолжали лить из канистр бензин до тех пор, пока выемка, в которой лежали тела, не наполнилась им. Гюнше предложил воспламенить бензин ручной гранатой, но Кемпке сказал «нет». Сама идея взорвать тела гранатой казалась отвратительной. Он увидел большой кусок тряпки рядом с пожарным шлангом, показал его Гюнше, и тот смочил ее бензином. "Спички!" — крикнул Кемпке.