Чтение онлайн

Хейнрици импульсивно взял Кейтеля под руку и повел его на автомагистраль, по которой в беспорядке двигались транспортные средства с беженцами. Хейнрици показал на повозку с группой измученных летчиков.

– Почему бы вам не показать нам пример?
– спросил он.

Кейтель остановил повозку и приказал солдатам слезть.

– Отправьте их в штаб 3-й танковой армии и отдайте под трибунал! приказал Кейтель и пошел к своей машине.

Не дойдя до нее, он вдруг остановился и погрозил Хейнрици пальцем:

– Впредь выполняйте все приказания ставки!
– крикнул он.

Однако Хейнрици не утихомирился.

– Как я могу выполнять эти приказы, если ставка не владеет должным образом ситуацией?

Уязвленный Кейтель крикнул:

– Вы еще узнаете о результате этого разговора! Мантейфель выступил вперед и с такой же дерзостью, как и Хейнрици, сказал:

– 3-я танковая армия будет выполнять только приказы генерала фон Мантейфеля!

Кейтель испепеляющим взглядом посмотрел на генералов-бунтовщиков и снова потребовал выполнения приказов до последней буквы.

– Вы будете нести ответственность перед судом истории!

– Я отвечаю за отданные мной приказы, - ответил Мантейфель.
– И за них ответственность на других я не перекладываю.

Три прятавшихся офицера вышли из кустов с автоматами наизготовку.

Кейтель развернулся и, не попрощавшись, сел в автомобиль.

К наступлению ночи русские прорвали линию обороны, которая прикрывала отход Мантейфеля, и начали стремительно продвигаться в направлении города Нойбранденбурга. Хейнрици позвонил Кейтелю.

– Вот что получается, когда вы берете на себя ответственность за отступление!
– резко ответил Кейтель.

– Я никогда не брал на себя ответственность за оставление позиций, холодно ответил Хейнрици.
– Этого всегда требовала обстановка.

Он попросил разрешения оставить Швайнмюнде, который обороняла дивизия плохо подготовленных новобранцев.

– Неужели вы считаете, что я смогу доложить фюреру о том, что оставлен последний оплот на Одере?

– Почему я должен жертвовать новобранцами за проигранное дело? парировал Хейнрици.
– Я несу полную ответственность за своих людей. Я участник двух мировых войн.

– У вас нет никакого чувства ответственности! Ее в первую очередь несет человек, отдавший приказ.

– Я всегда отвечал перед своей совестью и немецким народом. Я не могу губить чувства людей.

Хейнрици снова обратился с официальной просьбой дать разрешение отступить.

– Вы должны удержать Швайнмюнде.

– Если вы настаиваете, то вам придется найти кого-нибудь другого, кто сможет исполнять ваши приказы.

– Хочу вас предупредить, - рассвирепел Кейтель.
– У вас достаточно опыта, чтобы понять, чем грозит невыполнение приказа в боевой обстановке.

– Господин фельдмаршал, я повторяю, что для выполнения вашего приказа найдите кого-нибудь другого.

– Предупреждаю второй раз. Неисполнение приказа будет означать для вас трибунал.

В этот момент терпение потерял Хейнрици.

– Просто уму непостижимо, как со мной обращаются!
– крикнул он. Хейнрици попытался взять себя в руки.
– Я выполнил свой долг наилучшим образом и с полного одобрения своих офицеров. Я сам не буду себя уважать, если позволю себе поддаться силовому нажиму и сделаю то, что считаю неправильным. Я сообщу в Швайнмюнде, что фельдмаршал Кейтель настаивает на том, чтобы город обороняли. Поскольку я не могу согласиться с этим приказом, то передаю командование вам.

– Властью, данной мне фюрером, я освобождаю вас от командования! Сдайте все дела генералу фон Мантейфелю.

Однако Мантейфель совершенно не был расположен соглашаться с этим. Он отправил сообщение Кейтелю, в котором отказывался от командования и предполагаемого повышения в звании. Сообщение заканчивалось вызывающе: "Здесь все приказы отдает Мантейфель".

Фактически это было концом группы армий "Висла".

Развал воинской иерархии стал очевиден даже в бункере. Незадолго до рассвета 28 апреля Борман, Кребс и Бургдорф, начальник управления по кадрам сухопутных сил, сцепились в пьяном споре.

– Девять месяцев назад я приступил к выполнению поставленной передо мной задачи энергично и полный идеализма!
– вопил Бургдорф.
– Я неоднократно пытался координировать действия партии и вооруженных сил.

Именно поэтому, по его словам, офицеры-коллеги стали презирать его и даже назвали предателем офицерской касты.

– Сегодня стало понятно, что эти обвинения оправданы и весь мой труд оказался напрасен. Мой идеализм был неуместен, я даже больше скажу - он был наивным и глупым!

Кребс пытался его успокоить, но от шума проснулся Фрейтаг фон Лорингофен. Он стал трясти молодого Болдта, спавшего на втором ярусе.

– Ты, кажется, проспишь что-то интересное, - прошептал он. Было слышно, как Бургдорф никак не может успокоиться.

– Оставь меня в покое, Ганс! Я должен высказаться! Возможно, через сорок четыре часа будет слишком поздно... Молодые офицеры тысячами пошли на смерть с верой и идеализмом. За что? За родину? Нет! Они погибли за тебя!

Бургдорф обрушился на Бормана. Миллионы, кричал он, были отданы в жертву, чтобы члены партии смогли выдвинуться.

– За вашу жизнь в роскоши, за вашу жажду власти! Вы уничтожили нашу многовековую культуру, уничтожили германскую нацию. В этом ваша ужасная вина!

– Мой дорогой товарищ, - сказал Борман успокаивающе, - ты не должен переходить на личности. Даже если все кругом обогатились, то меня в этом винить нельзя. Клянусь, что я все сохранил в святой чистоте. За твое здоровье, мой друг!

В комнате по соседству послышался звон бокалов и затем наступила тишина.

Все утро генерал Вейдлинг работал над планом прорыва из Берлина тремя эшелонами. Было очевидно, что русские дойдут до рейхсканцелярии через один-два дня. Вейдлинг был настолько уверен, что сможет получить положительное решение фюрера на вечернем совещании, что приказал всем своим командующим прибыть к полуночи в бункер.

Фрау Геббельс сидела в своей комнате и писала письмо сыну от предыдущего брака, который находился у союзников в лагере для военнопленных. Она сообщила, что вся семья, включая детей, находится в бункере фюрера уже неделю, "с целью закончить жизнь национал-социалистов с достоинством и честью".

"Славные идеи" нацизма угасли, - писала она, - а с ними все прекрасное благородное и хорошее, что я знала в своей жизни". Мир без Гитлера и национал-социализма, продолжала она, не стоит того, чтобы продолжать жить. Именно по этой причине она привела своих детей в бункер. Они слишком хороши для той жизни, которая ожидает их после поражения, "и всепрощающий Бог поймет причину, по которой они будут избавлены от этого".