Чтение онлайн

Даня пришел ко мне однажды утром и говорит: «Коля, я нашел место, где нас будут учить». Я посмотрел на него с удивлением и сказал: «Кто нас будет учить? Кому мы нужны?» — «Ты знаешь, создается крупнейшее предприятие мясной промышленности, это огромный комбинат, где будет начальная школа, средняя школа, высшая школа». Я пошутил: «И академия наук». — «А ты не шути Вот меня уже записали в среднюю школу, я уже теперь не праздношатающийся, а студент математического отделения Педагогического института». — «И что тебе будет за это?» — «Мне ничего не будет. Я могу посещать занятия, у меня будет студенческий билет, и я буду студент. Общественное положение, понимаешь?» — «Плохо», — ответил я. «Так чтобы хорошо — вот иди завтра к 10 часам по такому-то адресу к Алле Львовне. Она декан всего нашего дела. Я уже говорил о тебе, и она сказала: пусть приходит, мы его определим». Я к этому отнесся в высшей степени несерьезно, но все-таки пошел. Когда пришел в третью группу русского отделения, я был поражен: меня предупредили, что это бывшие учителя, которые повышают свою квалификацию. Но там ни одного учителя не было, ни одной учительницы не было. Какие-то хромые, слепые, горбатые люди, которые говорили, по-моему, на разных наречиях, только не на русском. Определили мне место, я сел и стал ждать. Ждал недолго, наверное, часа два. После этого пришла девушка, которая перечислила всех по фамилии и указала, кому куда надо идти. Это был первый день моих занятий в новом институте.

А все дело сводилось к чему? Московский городской комитет решил создать свой комбинат со всеми отделениями. Но это еще не все, надо набрать людей. А где их набирать? Люди не хотят просто так идти, им нужно какое- то обеспечение — зарплата или стипендия, на худой конец — назначение, то есть командировка. Но все это очень быстро устроилось. Московский комитет партии решил: не нужно такой долгой организации, у него будет в Москве свой пединститут, и все студенты, которые до сих пор существуют рассеянными, будут собираться в одном месте. Так что дней через десять был полный порядок! То есть всех выгнали, остались только те, которые будут называться студентами Московского педагогического института. Без экзаменов. Какие экзамены?! Мы кончили школу, нам нужно, чтобы у нас был 8 и 9 класс закрыт. Вот и закрывай. Вот они нам и закрыли его в этом пединституте. Пединститут — это было название института. А первые курсы его — это была самая настоящая школа. МОНО. А потом он стал просто Городской педагогический институт. И мы оказались студенты этого института. Такое счастье редко бывает. Не ждал, не гадал — и в студентах оказался.

Меня приняли по очень простой причине: тогда было такое общество — ОДН (Общество «Долой неграмотность!») Я был активный член этого общества. И очень многих неграмотных обратил в грамотные. Вот эта неграмотно-гра-мотная партия обратилась в ректорат Пединститута с просьбой, чтобы меня приняли. И приняли. Тогда была демократия. Можно было по просьбе сделать то, другое, третье.

Шелапутинский институт — это был институт, организованный высококвалифицированной педагогической частью. Там на одного шелапута полагалось 3–4 профессора. Шелапутин его организовал. Шелапутин — это очень крупный педагог, известный не только у нас, но и за рубежом. Он должен был подготовить директоров и инспекторов учебных заведений.

И туда, в Шелапутинский институт, определяли наиболее успешных студентов, кончивших Московский университет. Вот он учится в университете, кончает университет. Специальность — филолог или историк. Он может выбрать либо Шелапутинский институт, либо специальность, ему подходящую. А «Шелапут» готовил инспекторов и директоров гимназии. Я в Шелапутинский институт никогда не поступал. Туда было трудно поступить. То, куда я попал и все прочие, это был не Шелапутинский, а это был набор студентов, нужных, чтобы заполнить места.

После МОНО (8 и 9 класс) мы работали учителями. Я проработал учителем в общей сложности 12 лет.

А дальше было очень интересно. Вот работаешь в школе, уже как специалист. Ты еще не имеешь диплома, но работаешь как специалист, числишься как специалист.

Вот выясняется, что ты не специалист, а попал вот так, совершенно случайно. Что с тобой делать? Обратно тебя вон? Нет, это не годится. Ты должен экстерном сдать ту разницу, которая есть. Этот экстерн иногда затягивался на несколько лет, на два, на три года. Но каждого человека ценили и не выпускали из поля зрения. Вот и меня ценили и не выпускали из поля зрения. В результате я кончил Пединститут, Московский городской педагогический институт. Ему потом было присвоено имя Потемкина. Был такой министр Потемкин. Это 30-е годы. Это первый министр просвещения с высшим образованием и вообще с европейскими замашками, вплоть до того, что у него даже был кабинет — кабинет эстетики. В этом кабинете он купался, то есть принимал ванны, принимал массаж. Мы слышали об этом.

Вот так текла жизнь. Потемкин был обычный учитель, очень языкастый, который очень много разговаривал о культуре, о просвещении, о воспитании, об этике, об эстетике. Чего лучше? Вот такого нам и нужно! Его и послали за границу — дескать, вот у нас какие есть. А потом, когда он уже стал знаменит, сделали институт его имени.

Ведь очень хороший анекдот был. Какой? Кто какое место занимает? Президент занимает свое место, Луначарский свое место, а Потемкин до сих пор занимает свое место и никому не уступит.

Я там учился 4 года. У меня диплом этого института. В это время обратил на меня внимание Ревякин, который считал меня самым выдающимся студентом этого факультета.

Александр Иванович Ревякин — это молодой профессор, ученик Сакулина. Крестьянский сын, крестьянина- "подкулачника», потому что он имел шубу с каракулевым воротником и ботинки с рантом. Знаешь, что такое рант? Это когда они скрипят. Он кончил Потемкинский институт, только раньше меня, значительно раньше. Кончил аспирантуру Потемкинского института, защитил степень,

и его все время обвиняли в механицизме. Это такое течение в философии, где все объясняется чисто внешними фактами. Не внутреннее развитие, а внешнее. Мы считаем, что развитие возникает в результате столкновения, борьбы противоположностей. Его обвиняли в том, что он был против этого. И он все доказывал, что он — «за», а ему говорили: «Да нет, это вы говорите, что вы "за", а на самом деле вы "против"».

Он хотел, чтобы я шел в аспирантуру. А я уже был человек взрослый, я уже чувствовал себя птицей высокого полета, я уже понимал, что мне в этом провинциальном пединституте не место. Провинциальном — по характеру. Потому что в Москве был университет, а этот институт все время претендовал на статус второго МГУ. А в МГУ говорили: университет один, какой там второй?

Я ему сказал, что хочу поступать в ИФЛИ, в институт философии и литературы. «Пожалуйста, я вам напишу рекомендацию. Могу вам написать рекомендацию в партию». — «Так вы же беспартийный», — «Моя рекомендация в партии тоже понадобится».

Но к этому времени я уже был знаком со многими людьми, и в частности с таким человеком, как Андрей Михайлович Никитин. Знакомство это произошло в том же потемкинском институте. Однажды Ревякин подзывает меня и говорит: «Николай Иванович, идите сюда». Я пришел. «Вот Андрей Михайлович Никитин, прошу познакомиться. Это наш новый студент. Он пылает страстью, хочет быть филологом. А сам он по специальности экономист, кончил Плехановский институт. Но, видите ли, экономика ему не понравилась. Меняет специальность. Я вас прошу взять над ним шефство. Помогите ему, расскажите ему, что такое филология, чем мы занимаемся, какие у нас вопросы, какие проблемы». Я говорю: «Александр Иванович, я с удовольствием, но ведь я сам ничего не знаю». — «Вот это и хорошо, что вы осознаете. Знаете, как сказано? Скромность украшает большевика». — «Да я не большевик». — «Ничего, со временем будете. Я дам вам рекомендацию в партию». — «Да мне не нужно в партию». — «Вам не нужно — нам нужно. А вы, Андрей Михайлович, слушайте Николая Ивановича, он человек солидный, многое знает. Он учился меньше, чем вы, а знает больше». Я думаю: ну, это плохая рекомендация. А этот Андрей Михайлович говорит: «Ну, что же, Николай Иванович, будем знакомы». Я говорю: «Да, будем». — «Ну, давайте заниматься». — «Давайте», — говорю. «А когда начнем?» Я говорю: «Да вот сейчас начнем. Кончатся занятия — и поедем ко мне домой. Я здесь недалеко живу, в Денежном переулке». И вот мы стали заниматься вместе, то есть я ему рассказывал то, чего сам не знал. А он очень внимательно занимался. И все говорил: «Я тебя буду звать Коля». Я говорю: «Давно пора». — «Так вот что, Колюня, это, конечно, хорошо, но все-таки надо знать, за что деньги платят. Я, как экономист, тебе прямо должен сказать, нам надо организовать такую комиссию, которая брала бы деньги». — «Ну, кто нам будет платить?» — «0! А мы устроим лекционное бюро, будем читать лекции». — «Кто же нас будет слушать?» — «Дураков на белом свете очень много. А вот Пушкинский юбилей. Ты знаешь, сколько будет заявок? Сколько будет заявок! Все хотят в пушкинисты, а никто ничего не знает. Вот давай напишем пробную лекцию». — «Ну, давай». Мы написали первую лекцию. Он говорит: «Я ничего не боюсь, боюсь только вопросов. Это я могу все выучить на память, а вот вопросы… Зададут вопрос — а я ответить не могу. Что делать тогда?» Я говорю: «Не беспокойтесь, не зададут». — «А почему не зададут?» — «А мы так подстроим — все будет ясно».

Вот это знакомство, перешедшее в самую настоящую дружбу. Андрею Никитину я очень многим обязан. Он меня научил практической стороне жизни.

И я читал лекции в Московском городском лекционном бюро. Оно было, оно существовало, а мы туда пришли работать. Но оно было неизвестно. А Андрей Михайлович говорил: «Реклама, Николай Иванович, реклама!»

Это 1937 год. Едем в поезде. А кто едет? Бригада едет. А что это значит? Это значит лектор и четыре чтеца, или пять чтецов. А разговоры о чем: мы здесь стихи читаем, а там что читают? Завтра их повезут расстреливать или нет — вот об этом и «читают». Об этом лучше не говорить. Наша задача — все тихо и мирно, все довольны, всем хорошо.

Пушкинский юбилей проходил по всей стране. Не было ни одного закоулка, где бы не прошли лекции о Пушкине. В сапожных мастерских, в портняжных мастерских, в парикмахерских. И их слушали. Сперва, конечно, не хотели. Но потом, когда услыхали, что Дантес — «белогвардеец, убил революционера…»

Однажды прислали записку, в которой было написано: «Товарищ лектор, объясните, как могло получиться так, что Дантес, убийца Пушкина, является членом государственного правительства? Он сенатор Франции? Это ваше мнение или вы ссылаетесь на какой-то источник? Если ссылаетесь на источник, то немедленно укажите. Если ваше мнение, то я тоже посылаю вам свой картель». Какой государственный источник, когда это напечатано в газете! Это общеизвестно. Это мы не знаем, а во Франции это знают, и во всем мире это знают. Убийца Пушкина был Дантес. А потом он сделал блестящую карьеру. А ведь мы не вмешиваемся во внутренние дела других стран. И вот вы говорите, что вы посылаете свой картель… Во-первых, вы должны посылать через секунданта. Кто будет вашим секундантом? И потом: какая форма оскорбления нанесена вам? Это же процедура, а у вас это все сгоряча. Поэтому я предлагаю вам отступиться от этой позиции, не ставить себя в смешное положение, чтобы было напечатано в газете, что спустя век люди очнулись и один из них даже решил выступить в качестве дуэлянта и мстителя — уничтожить «проклятого белогвардейца» Дантеса.