Чтение онлайн

Мак. Этот объект в верхнем левом углу я назвал по имени ученого из Ирландии, в свое время открывшего закон Макларена, который определил закономерности начальных условий подпространственного перехода при перемещении объектов на огромные расстояния. Эта звезда самая крупная, она будто бы охраняет всю пятерку от нежелательного вторжения.

В нижнем левом углу натянулся тетивой средний по размерам объект. Я так и назвал его – Синус, поскольку похож на небольшую дугу. Разумеется, это только видимая часть, но из-за того, что часть Синуса скрыта какой-то туманностью или другим массивным объектом, наружу как бы выступает только та самая дуга-тетива. Потому и Синус. Осторожный, не хочет показывать, что у него за спиной.

В двух правых углах, верхнем и нижнем – братья-близнецы. Две почти одинаковые по размеру и почти одинаковые по яркости звезды. Я назвал их Сикст и Секст. Так себе названия, но я не стал долго мудрствовать. Это первое, что пришло мне в голову. Пусть такими и останутся. Они и впрямь братья. Мне кажется, что они периодически пытаются сблизиться, но в какой-то момент вновь возвращаются на свои места.

Вот так я заполняю свободное время, которого у меня, повторю, довольно много по меркам Земли. Кому-то это может показаться неким развлечением, но только не для меня. Тот самый разбуженный инстинкт познания не дает мне времени на простые созерцания космических далей. Мой мозг работает в штатном режиме даже в часы моего сна. Во сне я мысленно продолжаю решать повседневные задачи по обеспечению жизнедеятельности удаленных колоний.

Иногда я занимаю себя беседами с бортовым ИИ, которому я дал имя Кентавр. Станция изначально была оснащена им – еще на стадии сборки, когда к месту назначения были направлены сборочные боты и модули будущей станции, в числе первых в войд был отправлен и модуль с искусственным интеллектом. Под его руководством и производилась почти вся сборка станции, за исключением доводки внутренних помещений. Работа по доводке станции легла на первого оператора. Пионером станции значился смельчак по имени (а может, это была фамилия – я этого никогда не узнаю) Боно, первым отправившийся в вечность. Упущение бортового ИИ: ему важно было собрать дом, в котором он будет жить. Похоже, оператор совсем не интересовал его.

Теоретически, встроенный в станцию ИИ мог бы справиться и с функцией оператора, которую выполняю я, но пока этого ему не доверили. Даже оценка физического состояния оператора и отправка этих сведений на Землю не входила в его функционал.

Среди курсантов, проходивших подготовку в качестве операторов станций, ходили слухи, что это было связано с тем, что ИИ не очень хорошо себя проявил при лабораторных испытаниях, имитировавших его долгую работу в отдаленном войде. Говорили, что ИИ при таких данных вел себя не совсем адекватно или, если попросту, немного сходил с ума. Точный ответ на этот вопрос тщательно скрывался ото всех директоратом доктрины, и на то имелись веские основания, с чем соглашались почти все участники программы, так как здесь были совсем неуместны диспуты и демократия – это был вопрос исключительной компетенции узких специалистов.

И хотя станционный ИИ, мой верный помощник и редкий собеседник Кентавр, никогда полностью не отключался от сети станции, поскольку оценка критических параметров оборудования станции замыкалась на него, однако был жестко запрограммирован на деятельность, связанную только с энергообеспечением, поддержкой жизнеобеспечения и нештатными ситуациями на станции.

Еще оператору дозволялось развлекать себя разговорами с ИИ, а тот, в свою очередь, мог участвовать в диалогах с оператором только по его запросу. Ну, то есть Кентавр не мог обратиться ко мне первым, если на то не было технической необходимости – таково главное условие коммуникации оператора бортового ИИ. Его создатели руководствовались главным принципом любой коммуникации – один ведущий, другой ведомый. В противном случае ИИ с легкостью бы пустился во все тяжкие, и тогда о спокойной жизни без поучений, назиданий и постоянного контроля и слежки за мной можно было бы забыть. Так мне объяснили инженеры, отцы-создатели ИИ. Они уверили меня, что программировать искусственный разум надо так, чтобы у ИИ даже мысли (вот ведь как звучит – мысль у ИИ) не возникло не выполнить команду. Этакое домашнее электронно-цифровое животное. Исключение составляли случаи критической неисправности оборудования. Именно так запрограммирована собака – полное подчинение человеку. Условные рефлексы – служение, помощь, спасение. Как и собака, ИИ полностью сосредоточен на мне. Что ж, хотя бы кто-то не будет мне критиком.

Впрочем, даже если бы ИИ и вздумал взбунтоваться и захотел бы выйти за рамки дозволенно-заданного, конкуренцию с моим мозгом ему ни за что не выиграть. Тут я ничего поделать не могу. Кто сконструировал человеческий мозг – Бог или другой какой-то еще более высший разум, ответа мне никогда не узнать. Да и есть в этом смысл – разгадать тайны мозга? Я давно свыкся с тем, что человеческий мозг может все: и смотивировать на подвиг, и подставить его хозяина под удар, и гаденько и равнодушно заставить пройти мимо подлости, простить трусость или предательство. Ну а уж наставлениями-назиданиями мой мозг был нашпигован под завязку. Словом, в моей голове был интеллект, покруче бортового ИИ, а функции «ведущий» – «ведомый» у него переплетались так, что и не разделить. Над этими особенностями мозга я не задумывался до прибытия на станцию. Моя жизнь на Земле не располагала к тому, чтобы размышлять о том, что собой представляет мой собственный мозг. В социуме таким рефлексиям подвержены те, кто отдал себя во власть творчества и науки. Я не относил себя ни к тем, ни к другим. Я всего лишь доброволец, и творчества на станции нет. Принимать и отправлять пакеты с информацией из колоний и уже сформированной телеметрией станции – не бог весть какая трудная задача. Здесь, на станции, такие мысли, как оказалось, обострены. И вот тут мой мозг, похоже, дал себе вольную. Мне оставалось только выслушивать его. Я понял, что у одиночества есть один главный закон – обязательная коммуникация с собственным мозгом.

«Тебе мало той части времени, когда ты бодр, для реализации себя? Если тебе не хватает этого времени, я переключу тебя в другой режим, и тогда весь тот биологический ритм, который запрограммирован как переменные день-ночь, перестанет посылать сигналы мне, чтобы ты принял решение отключить меня на сон. Ты слишком увлекся, и скоро станешь одним из них – тех, кто ушел в вечность, а вверенная тебе станция может остаться без оператора раньше времени. На Земле не успеют среагировать на твой преждевременный уход. В твоей работе нуждаются те, кто не имеет никакой возможности самостоятельно получить то, что необходимо. Оставь свои забавы с Пентой. Тебе никогда не связаться с ней, не дотянуться до нее и не разгадать. Там слишком много загадок».

Такие монологи мой мозг ведет со мной, он увещевает меня и как будто предостерегает от чего-то. Обычно он это делает уже в конце того режима, называемого сном, под самое… чуть было не назвал это утром. Потому что ни утра, ни вечера, ни дня, ни ночи в пространстве, в котором нахожусь я вместе со своей станцией, нет. Но отказаться от созерцания этих звезд я уже не могу. Я не знаю, что меня так завораживает в них. Я провожу все больше и больше времени перед окном, иногда даже засыпаю прямо перед ним. Просыпаясь, я всегда чувствую себя разбитым, хотя эта часть станции всегда находится в состоянии невесомости и любая позиция, в которой ты засыпаешь, не может доставить тебе дискомфорта. Будто излучение этих галактик что-то убивает в моем теле. Без сил я бреду до своего спального места. Может быть, мозг прав и мне не следует столько времени проводить у окна?

Моя задача на станции почти не носит характера мыслительной деятельности, так что ошибиться я не могу. Конечные пункты получения – колонии – давно перестали самостоятельно связываться с Землей напрямую, потому что расстояния между ними велики настолько, что, сохранись такая связь, она отнимала бы огромное количество энергии и все равно информационные пакеты, передаваемые от Земли колониям и обратно, зачастую доставлялись бы неточно. Мало того, Земля и ее колонии постоянно находились в движении, удаляясь друг от друга на огромные расстояния в процессе общего расширения Вселенной, летя на огромных скоростях в разных плоскостях в направлении разных ее областей. Поэтому в ходе реализации доктрины была определена необходимость установить на примерно одинаковом расстоянии от Земли и колоний нескольких промежуточных станций на максимально возможном удалении, для которых перемещения Земли и колоний не были бы столь же слабо определяемы относительно общих параметров Вселенной, – как бы сторонних наблюдателей, определяющих координаты всех объектов. На одной из этих восьми станций я и нахожусь.

Мои обязанности простые: прием сигнала, его корректировка, систематизация и отправка дальше в колонии и в обратном направлении – все, что от меня требуется. Это моя работа. На этой станции я уже пять лет, и я никогда не вернусь на Землю. Это мой выбор.

Информация по маршруту «Земля – станции – колонии» перемещалась не в чистом виде. Она записывалась на носитель размером с человеческий ноготь и массой менее одного грамма с единственной функцией передачи данных на сравнительно небольшое расстояние – порядка ста километров. Отправленный с Земли носитель прибывал в район расположения моей станции, передавал записанную на него информацию, оборудование станции записывало эту информацию на такой же носитель и потом, с помощью смонтированного на станции микроколлайдера, направляло уже колониям. Обратный путь осуществлялся подобным же образом. Коллайдеры на станциях и в колониях настолько маломощные по сравнению с земным, что способны только на отправку микроскопических материальных объектов. Любое увеличение их мощности привело бы и к увеличению расхода энергии, требовало бы больших площадей для размещения оборудования. И если в колониях со свободным пространством для помещений проблем не было, то на станции вопрос объема доступного пространства обойти сложнее, чем даже вопрос с энергией.

За эти годы я настолько свыкся с тем, что доктрина перестала быть новацией, а все мои усилия свелись к механическому выполнению определенных функций, что я стал воспринимать себя как часть доктрины, как составную часть программы по переформатированию системы. Я как программа, я – машина. Мой интерес поддерживается исключительно потому, что я все еще не знаю, что мне предстоит.

Я вглядываюсь в космическую пустоту. Я знаю, что когда-то это произойдет – об этом говорит земная наука последних двухсот лет. Вопрос лишь во времени. Я пытаюсь уловить хотя бы мельчайшие признаки по тому, как меняют свой свет звезды, по едва уловимому шороху космической пыли, по своим внутренним ощущениям, наконец. Я предполагал, что это может произойти во время моей жизни, но по-настоящему никогда в это не верил. Ну, а если и произойдет, что с того? Конец, каким бы он ни был, обязателен для любой жизни, если есть ее начало.