Чтение онлайн

Я отнес грязное в ванную, умылся и посмотрел на себя в зеркало. И ничего хорошего там не увидел – упитанная физиономия, очки на многострадальном носу, который, кажется, стал еще больше, длинные вьющиеся волосы.

Я посмотрел на себя глазами Наташи. Ну чего, спрашивается, я к ней пристаю? Правда, она сказала, чтобы я к ней приходил, предложила свою дружбу. Но Наташа добрая девочка, она просто меня пожалела.

И сегодня выставила меня героем, а на самом деле я несчастный трус. Когда она рядом со мной, я слышу свист крыльев за спиной и становлюсь отважным.

А без нее я самый обыкновенный трусишка. Я очень боюсь темноты. Если меня остановят в слабо освещенном переулке жулики, я и не подумаю сопротивляться и безропотно отдам все, что они вежливо и настойчиво попросят, и еще от себя добавлю впридачу, лишь бы они поскорее от меня отвязались. Я даже не подумаю спастись от них бегством, то есть, попросту говоря, не сумею задать лататы. И все потому, что такая встреча в обозримом будущем мне не грозит и вот почему – меня днем с огнем не затянешь в темный переулок, не говоря уже про вечер…

Да что там жулики! Я боюсь любой собаки в нашем дворе. Особенно этих маленьких, визжащих от злобы, брызгающих слюной болонок, у которых злости больше, чем веса. Я знаю, что они не укусят, может, они вообще не умеют кусаться, может, у них и зубов нет. Но все равно при виде их раскрытых пастей у меня противно начинают дрожать коленки, словно я не повстречался в полном людей городском дворе с безобидной комнатной собачонкой, а столкнулся в джунглях нос к носу со свирепым тигром.

И я хочу, чтобы на такого труса обратила внимание такая девочка, как Наташа? Да никогда этому не бывать! Надо становиться другим, надо срочно все изменять в своей жизни!

А с чего начать? Как Наташа сказала про мои волосы? Мечта любой девчонки? Вот именно – совершенно девчоночьи кудри.

Итак, решено. Я становлюсь мужчиной и первым делом изменяю внешность.

Я взял ножницы, расческу и бросил решительный взгляд в зеркало на свои кудри. И тут моя рука, державшая ножницы, предательски задрожала.

Я вспомнил, как два года назад пришел домой и объявил:

– Дайте мне рубль!

– Зачем тебе деньги? – спросила мама, любившая во всем порядок.

– Мне Калерия Васильевна сказала, что если я не постригусь, как положено ученику, она меня завтра в школу не пустит, – объяснил я.

– Безобразие, – возмутилась мама, обращаясь к папе. – Мне кажется, что у ребенка прекрасная прическа.

– Они еще не знают, с кем имеют дело, – загадочно произнес папа, взял ребенка, то есть меня, за руку и повел в школу.

В учительской папа увидел классную и осведомился, почему его ребенка заставляют уничтожать такие прекрасные кудри.

Калерия Васильевна смутилась и робко пробормотала, что таково правило, а правила, как известно, одинаковы для всех, и они, учителя, не могут, к сожалению, сделать исключение даже сыну такого популярного человека. Папа тогда уже пару раз появился на голубом экране и сразу привлек симпатию телезрителей и особенно телезрительниц.

Классную поддержал дружный хор учительниц. Папа дождался паузы и вставил свою реплику:

– Это возмутительно – всех стричь под одну гребенку!

От волнения папа пустил петуха. Хор прервался на самой высокой ноте.

Тогда на авансцену, то есть вперед, выдвинулась директор, у которой волосы были безо всяких затей гладко зачесаны назад, а на затылке стянуты в пучок. Чутье подсказало папе, что надо перехватить инициативу, иначе после приговора директора уже ничего изменить не удастся.

Он взял меня за руку и вывел на середину комнаты, как раз туда, куда падал из окна сноп солнечных лучей.

– Я согласен, – вздохнул папа, – правила для того и создаются, чтобы их выполнять.

Елизавета Петровна кивнула, мол, золотые слова.

– Но разве вам не жалко губить такую красоту? – папа взъерошил мне волосы.

Я почувствовал, как солнце запуталось в моих кудрях, заиграло, засверкало в них.

Елизавета Петровна повторила слова классной о правилах, обязательных для всех, но уже без прежней уверенности.

Папа обвел безумным взором учительскую. По-видимому, он решился.

– Вы меня убедили, – папа взял со стола ножницы, – и я хочу совершить сие действо собственными руками.

Папа взмахнул над моей головой ножницами, сверкнувшими в лучах солнца.

Ножницы щелкнули, учительницы ахнули и подались вперед, чтобы предотвратить непоправимое, но было уже поздно.

Я схватился обеими руками за голову. Мне показалось, что папа переборщил и снял с моей головы скальп.

– Зачем вы, право, поспешили, – первой опомнилась директор. – Я думаю, что в порядке исключения вашему сыну можно было оставить его прическу.

– Нет, не уговаривайте меня, я должен исполнить свой долг до конца, – папа поднял над моей головой ножницы.

Я отпрянул от него. На папу набросились учительницы и в мгновение ока обезоружили его, то есть отобрали ножницы. Впрочем, мне показалось, что папа не особенно сопротивлялся. Ножницы Елизавета Петровна спрятала в шкаф, а шкаф заперла на ключ.

Папа тяжело опустился на стул, закрыл лицо руками.

– Что я натворил, – сдерживая рыдания, восклицал папа. – Нет мне прощенья…

Я глянул в зеркало и ахнул. Не пострадало ни единой пряди волос. Как говорится, ни один волос не упал с моей головы.

Елизавета Петровна и Калерия Васильевна принялись тормошить совершенно убитого горем папу. Папа вскочил и увидел меня.

– Наверное, в последний момент дрогнула рука, – искренне огорчился папа.

– Ну и прекрасно, ну и чудесно, – обрадовались учительницы, обступили папу и стали расспрашивать его о театральных премьерах, об актерах и актрисах.

По дороге домой папа не преминул похвастаться:

– Качалов не сыграл бы лучше.

Теперь я знал, что в папе погиб великий актер.

Так я и остался со своей прической, и с того памятного дня больше никто из учителей не покушался на мои кудри.

Я вспоминал во всех подробностях эту историю, а сам безжалостно кромсал волосы.

Я уже почти расправился с девчоночьей прической, когда появился папа.

– Кир, побойся бога, если ты не боишься отца, – взмолился папа.

– Папа, это чей монолог? Из какой трагедии? – огрызнулся я, не прерывая успешно начатого дела.