Чтение онлайн

Наконец Афина поднялась и повела Кросса прочь из комнаты.

Ключи она отдала Кроссу, чтобы по дороге обратно в Малибу машину вел он. И всю поездку проплакала, спрятав лицо в ладонях. Кросс был так ошеломлен, что не мог произнести ни слова.

Когда они выбрались из машины, Афина уже взяла себя в руки. Увлекла Кросса в дом, после чего обернулась лицом к нему.

– Это и есть ребенок, о котором я сказала Бозу, что похоронила ее в пустыне. Теперь ты мне веришь?

И в этот миг Кросс впервые искренне поверил, что, быть может, она его любит.

Проводив его в кухню, Афина приготовила кофе. Сидя в алькове, они глядели на океан. За кофе Афина разговорилась. Говорила она небрежным тоном; ни в голосе ее, ни на лице не отражалось ни следа эмоций.

– Когда я убежала от Боза, то оставила дочь у дальних родственников, у четы из Сан-Диего. Она казалась нормальным ребенком. Я не знала, что она аутистка, может быть, тогда она и не была такой. Я оставила ее там, потому что решила добиться успеха, как актриса. Я должна была заработать для нас обеих. Я была уверена, что талантлива, и, видит Бог, все твердили мне, какая я красавица. Мне всегда казалось, что, добившись успеха, я смогу забрать дочку назад.

Так что я работала в Лос-Анджелесе и навещала ее в Сан-Диего, когда могла. Затем начала пробиваться наверх и видела ее не так уж часто – наверное, раз в месяц. Наконец, когда я была готова забрать ее домой, то приехала на ее третий день рождения со всяческими подарками, но Бетани, казалось, ускользнула в мир иной. Она была совершенно непроницаемой. Она ушла в какую-то скорлупу. Я не могла достучаться до нее. Я была в неистовстве. Думала, что, может быть, у нее мозговая опухоль, вспомнила, как Боз позволил ей упасть на пол, что, может быть, ее мозг был поврежден, и это начало сказываться. Месяц за месяцем после этого я возила ее по врачам, она прошла бесчисленное множество обследований всяческого рода, я возила ее к специалистам, и они проверили абсолютно все. А затем кто-то, не помню, то ли врач в Бостоне, то ли психиатр в Техасской детской больнице, сказал мне, что она аутистка. Я даже не знала тогда, что означает этот термин, и подумала, что это какая-то задержка в развитии. Нет, сказал доктор. Это означает, что она живет в своем собственном мире, не замечая существования других людей. Не испытывая к ним интереса, ничего не чувствуя по отношению к кому-либо или к чему-либо. Тогда-то я и привезла ее в эту клинику, чтобы она была поближе ко мне. И мы обнаружили, что она откликается на ту обнимающую машину, что ты видел. Это вроде бы немного помогало, так что мне пришлось оставить ее здесь.

Кросс сидел совершенно безмолвно, а Афина продолжала:

– Раз она аутистка, то никогда не сможет полюбить меня. Зато доктора сказали мне, что некоторые аутисты талантливы, чуть ли не гениальны. По-моему, Бетани – гений. Не только в своих картинах. В чем-то еще. Врачи мне сказали, что в результате многолетней интенсивной тренировки некоторых аутистов можно научить придавать значение каким-то вещам, а там и некоторым людям. Считанные единицы могут даже жить почти нормальной жизнью. В данный момент Бетани не переносит ни музыку, ни какой-либо шум. Но поначалу она не терпела, когда я к ней прикасалась, а теперь она научилась сносить меня, так что сейчас ей лучше, чем раньше.

Она все еще отвергает меня, но не так яростно. Мы добились кое-какого прогресса. Я привыкла к мысли, что это наказание мне за пренебрежение дочерью ради стремления к успеху. Но специалисты говорят, что хотя это заболевание считается наследственным, порой оно может быть благоприобретенным, но на самом деле никто не знает, что его вызывает. Доктора твердят, что это никак не связано ни с тем, что Боз ронял ее на головку, ни с тем, что я оставила ее. Уж и не знаю, верить ли этому. Они пытаются убедить меня, что мы не виноваты, что это одна из загадок природы, что, может быть, это было предрешено заранее. Они твердят, что предотвратить болезнь было невозможно, ничто на свете не могло ей помешать. Но в глубине души я все равно отказываюсь поверить их речам.

Услыхав о болезни впервые, я думала о ней непрерывно. Мне пришлось принять кое-какие трудные решения. Я понимала, что буду беспомощна, не смогу спасти дочь, пока не заработаю кучу денег. Так что я поместила ее в клинику и навещала по крайней мере раз в месяц в выходные, а порой и по будням. Наконец, я разбогатела, я прославилась, и все, что казалось важным раньше, утратило свою важность. Я хотела лишь одного – быть с Бетани. Даже если бы ничего не случилось, после «Мессалины» я все равно ушла бы из кино.

– Почему? – спросил Кросс. – Что ты собираешься делать?

– Во Франции есть особая клиника, которую возглавляет великий врач, – объяснила Афина. – И по окончании съемок я собиралась туда. Затем объявился Боз, и я поняла, что он убьет меня, а Бетани останется одна-одинешенька. Вот почему я заключила с ним что-то вроде контракта. У нее нет никого, кроме меня. Ну что ж, я приму на себя этот грех. – Замолчав, Афина улыбнулась Кроссу. – Почище мыльной оперы, правда? – проронила она с усмешкой.

Кросс озирал океан, сияющий маслянистой синевой в свете солнца, вспоминая девочку с пустым, похожим на маску лицом, бесстрастный взор, неспособный открыться навстречу этому миру.

– А что это за ящик, в котором она лежала? – поинтересовался он.

– Это и есть то, что внушает мне надежду, – рассмеялась Афина. – Печально, не правда ли? Это обнимающая машина. Многие аутистические дети пользуются ею, когда впадают в депрессию. Это точно так же, как объятия человека, но им не требуется вступать в какие-либо отношения с другими людьми. – Афина перевела дыхание. – Кросс, я намерена когда-нибудь занять место этого ящика. Но теперь это единственная цель моей жизни. Другой цели у меня нет. Ну не смешно ли? Студия твердит мне, что я получаю тысячи писем от людей, влюбленных в меня. На публике люди стремятся хотя бы прикоснуться ко мне. Мужчины твердят, что любят меня. Меня любят все на свете, кроме Бетани, а мне нужна только ее любовь.

– Я помогу тебе всем, чем смогу.

– Тогда позвони мне на следующей неделе. Давай будем вместе как можно чаще, пока «Мессалина» не будет закончена.

– Позвоню, – пообещал Кросс. – Я не могу доказать свою невиновность, но я люблю тебя больше всех на свете.

– А ты в самом деле невиновен? – спросила Афина.

– Да. – Теперь, когда Афина оказалась действительно невиновной, Кросс не снес бы, если бы она узнала о его причастности к гибели Боза.

Он думал о Бетани, о ее пустом лице, столь художественно прекрасном, четко очерченном, с зеркалами глаз; вот вам редкостное, абсолютно безгрешное человеческое существо.

Что же до Афины, она оценивала Кросса. Она знала, что из всех людей он единственный, кто видел ее дочь с той поры, когда ей в детстве поставили диагноз «аутизм». Это посещение было экзаменом.

Для нее стало одним из величайших потрясений в жизни открытие, что, несмотря на невероятную красоту, несмотря на невероятный талант (и, с издевкой над собой мысленно добавляла она, несмотря на невероятную доброту, невероятную мягкость, невероятную щедрость), ее ближайшие друзья, влюбленные в нее мужчины, преклоняющиеся перед нею родственники порой чуть ли не упиваются ее несчастьями.

Когда Боз впервые поставил ей синяк под глаз и все называли его мерзким ублюдком, она заметила на лице каждого из них мимолетный след удовольствия. Поначалу Афина думала, что ей это привиделось, что она чересчур впечатлительна. Но когда Боз поставил ей синяк во второй раз, она заметила это выражение снова и почувствовала себя ужасно уязвленной. Ибо на этот раз у нее не осталось никаких сомнений.

Конечно, все они любят ее. Но, казалось, ни один человек не в силах удержаться от хотя бы мимолетнейшего злорадства. Величие в любом виде порождает у окружающих зависть.