Чтение онлайн

Это сильно, слов нет. Типа, молиться, что ли, на него надо? Как бы… не один, так другой поможет? Прям язычество!

Женщина, зашедшая следом за мной, не дала моему мозгу сломаться окончательно. Что-то пробормотав, она метнулась в угол и положила иконку лицом вниз. Оставив Гитлера. Вы поняли? То есть меня не приглючило, и не перепутал никто, а реально подобное в порядке вещей здесь. И фюрер в большем почете, нежели Христос.

Удивленно посмотрев на хозяйку, я взял табурет, проверив его прочность, и уселся практически посреди комнаты. Расположиться так мне ничего не помешало. Ни стола какого, ничего подобного. Короткие половички на полу, вытертые до страсти, я бы такое не положил и в подъезде. Вернее, как сказать… То, что у нас в подъезде лежит, здесь вообще бы роскошью показалось. Короче, половички на полу. Напротив меня трюмо, если я правильно это называю. Ну, типа как комод и зеркало составное из трех частей. Рядом с ним шкаф, массивный такой, лакированный, с какими-то финтифлюшками сверху. И еще пара ящиков, вернее, это называется сундук. Темные от времени, окованные, времен как минимум Ивана Грозного. На них — свернутая постель, матрац, простыня, одеяло, подушка. Вроде как убрано.

Ага, вот и кровать. Нашел-таки. В углу, железная, очень похожая на то, что выдали нам с Боном, но побольше. Видимо, двуспальная. Тоже убранная дрянным лоскутным одеялом. Вот, собственно, и все. Вся обстановка. А, забыл, еще парочка стульев, типа табуреток.

— Кто у вас старший в семье? — рассматривать антураж мне надоело. Категорически. В таких условиях жить нельзя. Любое жилье должно отвечать своему назначению. А это не дом, не времянка какая и даже не конура для собак, какое-то место для недочеловеков. Точно… для недочеловеков. Унтерменш. Пять баллов за догадку. Ну а молиться на Гитлера — вообще капец…

— Я старшая, господин! — ответила женщина, старательно пряча взгляд. Не потупив взор от стеснения или подобных чувств, а именно пряча от меня глаза.

Ну вот. Я еще и господин теперь. Бытие определяет сознание, а мой социальный статус определяет моя форма. Так-то.

— Сколько лет тебе?

— Тридцать, господин.

Ага. Тридцать. Впрочем, мудрено понять, лицо она толком не показывает, волосы спрятаны под косынкой, кофта бесформенная, юбка длинная, тапочки. Ну ладно, пусть тридцать, не принципиально. Кстати, дети молчат. Только пялятся на меня… а нет. Посмотрел на них — и сразу попрятались, похоже, тоже ученые. Ни писка со стороны их печки. И женщина стоит передо мной. Сгорбленная, напряженная. Хозяйка же, е-мое, а ты навытяжку тут.

— Какой год сейчас, какое число?

Я увидел, как дрогнуло ее лицо, морщина пробороздила высокий лоб, а глаз все же не подняла. Вот ведь инерция.

— Пятнадцатое мая шестнадцатого года, господин.

— Тысяча девятьсот шестнадцатого? — уточнил я.

На что получил исчерпывающий ответ:

— Нет, господин, шестнадцатого.

Так, ну это в принципе, понятно. Летоисчисление может быть какое угодно, по барабану. Надо отправную точку искать.

— Когда закончилась война, скажи мне?

— Какая война, господин? — Тут не выдержала и коротко стрельнула на меня глазами. Очень быстро, стремительно, я и заметить не успел ни их цвета, ни выражения взгляда. Судя по всему, доминирующим чувством хозяйки дома было удивление. Навряд ли ее часто допрашивали в том режиме, что демонстрировал я. И наверняка после она об этом расскажет кому-то из солдат. Плевать. Мне нужна была правда, совершенно любой ценой. И потому я очень терпеливо конкретизировал вопрос:

— Война между Советским Союзом и Германией?

Я вам серьезно говорю, я уже знал, что она ответит, предчувствовал. И оттого не удивился.

— Не было никакой войны, господин.

Ну не было так не было, не вопрос. Я бы ее раскрутил рано или поздно. Вот в таком режиме, когда я господин и она обязана отвечать на вопросы, я бы узнал у нее все, что мне нужно. Качнул бы разными способами. Кто был у власти, когда ей было пятнадцать лет, и кто у власти сейчас. Короче, вариантов — море. Да и любые современные познания о мире, в котором я оказался, были бы мне полезны. Однако воспользоваться на всю катушку данной опцией я не смог.

Помешали очень даже объективные причины в лице сразу четырех «вооруженных хиви», лейтенанта, судя по его побледневшему лицу, очень злого, и… Бона. Вся эта компания с жутким шумом и экспрессией ввалилась в помещение, заставив меня скривиться в недовольной ухмылке. Впрочем, это было последнее, что я сделал сознательно и по своей воле. Потому что, едва увидев меня, герр лейтенант ткнул в мою сторону пальцем и приказал доставить меня во внутренний двор комендатуры. Следом за тем меня весьма невежливо подхватили под руки и потащили на улицу. Бон, как я успел заметить, поплелся сзади, а вот наш непосредственный начальник остался в доме. Видимо, беседовать о том, сколь много секретной и запрещенной информации мне удалось узнать.

Как вы думаете, я размышлял о последствиях? Если вы хорошего обо мне мнения, вынужден вас разочаровать — ни фига. Даже не думал. И эта моя недальновидность грозила дорого обойтись мне. Судя по грозному выражению лица герра лейтенанта и готовности, написанной на мордах «вооруженных хиви», урок, который мне собирались преподать, был связан с физическими мерами воздействия в отношении меня. Более чем что-либо иное, меня в этом выводе убеждало мое положение. Я был привязан за обе руки к тривиальному гимнастическому снаряду для подтягиваний. То есть руки мои были запутаны как раз на углах параллельной перекладины, и я стоял, изображая из себя букву X.

Эдакая моя позиция явно указывала на то, что мне предстоит физическое наказание. Судя по почерпнутым мною сведениям из фильмов различной направленности, меня собирались пороть.

— Десять ударов плетью за неповиновение приказу! — озвучил наказание герр лейтенант, и не могу сказать, что это привело меня в трепет. Как-то не пороли ни разу в жизни, и потому я не мог спроецировать на себя.

Десять, однако… сильно оценил провинность лейтенант. Десять ударов плетью, это серьезно. На самом деле — серьезно, тем более если терпеть не умеешь. Я — умею. Но даже мне пропиши эти десять, взвою. И не факт, что в сознании все это выдержу. Далеко не факт.

— Исполняй! — Лейтенант ткнул меня. Рукоятью плети. Ткнул, требовательно глядя прямо в глаза, и только тут я сообразил, что пропустил что-то. Похоже, задумался и, плавая в облаках, упустил что… приказ?

— Не понял, герр лейтенант! — отчеканил я, смотря в глаза немцу.

— Десять ударов плетью за неповиновение приказу! Исполняй! — И снова лейтенант ткнул меня рукоятью куда-то в район груди. Вроде как в руку вкладывая орудие наказания. И только тут я врубился. Судя по всему, это именно я должен полосовать Нельсона. Вот так поворот…

— Никак нет, герр лейтенант! — через секунду я сделал шаг назад. В тишине. Шушукались эти увальни в оливковой форме, переглядывались, похоже, весело им было. А тут заткнулись. Видимо, неповиновение здесь не поощрялось.

Вот только я не собирался идти на поводу у кого бы то ни было. Порядок, понятное дело, хорошо. Мало того — очень хорошо! И за провинности нести ответственность нужно. Я согласен, что дисциплина важна в любом подразделении, да и в мирной, гражданской жизни без нее тоже не обойтись. Вот только не надо путать дисциплину и произвол. Как только командир начинает злоупотреблять своей властью, его подразделение теряет самое главное — боевой дух и запал. Потому что одно дело — командир, другое — деспот. Низко самоутверждаться и показывать собственную крутость на солдате, который не может ответить. Это никогда не приводило ни к чему хорошему. Поэтому исполнять этот приказ я не буду. Он абсурден. Нельсон ничего не нарушал. Если уж придираться, никто ни мне, ни ему не запрещал покидать расположения, мы вольны гулять где заходим и когда захотим. Никто не запрещал нам трещать с местным населением.