Чтение онлайн

Дёниц подтвердил, что не знал.

— Никто из моих людей не применял насилия по отношению к евреям, ни один из них, и ни один из них не мог сделать такого вывода из моих слов.

У обвинения тогда не было на руках текста его речи на совещании капитанов, в котором он рассуждал о том, что лучше будет есть землю, нежели позволит своему внуку вырасти в «еврейском духе и грязи», так как 51 копия из розданных 52 просто была «вычищена» из досье; также на трибунале не располагали записями в его журнале касательно действий адмирала Курта Фрике против еврейских беженцев — они, судя по всему, тоже были «вычищены». Будь иначе, Дёницу едва ли удалось бы подтвердить, что никто из его людей не думал о насилии против евреев.

Суд продолжался, обвиняемые выступали один за другим, некоторые, как Шпеер, говорили вещи, не лицеприятные для Дёница, но не опасные. Дело двигалось к концу.

Большую радость Дёницу доставили слова адмирала флота Честера Нимитца, бывшего главнокомандующего американскими морскими силами США: в своих ответах на вопросы Кранцбюллера он написал, что в соответствии с приказом главы морских операций в Вашингтоне от 7 декабря 1941 года он вел неограниченную подводную войну против японцев с ее самого первого дня; кроме того, общей практикой стало не пытаться спасти выживших, так как это невозможно сделать, не подвергая свою миссию риску.

Заключительные речи обвинения начали произносить в конце июля. Дёниц вряд ли чувствовал себя комфортно, когда обвинитель от США описал его как человека, поддерживавшего «успех нацистской агрессии тем, что обучил свои стаи подводных убийц вести войну в море с незаконной жестокостью джунглей». Также обвинитель сказал об ответственности всех профессионалов, как политиков, так и военных. «Сомнительно, чтобы план нацистов о господстве удался бы настолько без интеллекта специалистов, который они так охотно предоставили в пользование... Их превосходство над средним уровнем нацистских посредственностей не оправдание. Это — обвинение». Потом британский обвинитель заявил, что сомневается в том, будто Дёниц действительно не знал о преступлениях режима, когда обращался к 600 000 моряков, говорил о «распространении еврейского яда» и выполнял директиву Гитлера о том, что «на террор нужно отвечать террором» во время забастовок на верфях в Копенгагене, или когда он просил 12 000 заключенных концлагерей для работ на верфях.

Французский обвинитель указал на «неоспоримую приверженность Дёница к преступной политике системы». В числе прочего он сказал: «Офицер является представителем государства. Разговоры об офицерах вне политики — чистая нелепость». Наконец русский обвинитель заявил, что его британский коллега доказал вину Дёница и Редера так убедительно, что он не собирается останавливаться на гросс-адмиралах; однако он требует, чтобы «последний глава гитлеровского правительства» был одним из «первых, которые расплатятся за все те преступления, которые привели к этому суду».

Это было разумное требование. Однако Кранцбюллер и Дёниц утешались тем фактом, что, несмотря на резкость речей, ни одна из них не упоминала о самом опасном обвинении в его адрес — приказах расстреливать выживших. Судья Джексон был близок к этому, сказав о «незаконной» жестокости, но это же можно было отнести и к неограниченной кампании, которая, как признал адмирал флота Нимитц, была частью политики США в Тихом океане с самого начала, а также частью британской политики в районе Скагеррака начиная с мая 1940 года.

Примерно месяц, прошедший между заключительными обвинениями и оглашением приговора, был самым тягостным временем для заключенных; некоторые из них просто лежали на койках, уставившись в потолок, и с течением дней даже Геринг стал нервным и тихим — нехарактерным для него образом. Дёниц, вероятно, цеплялся за надежду, которую он получил из слов Нимитца и из ощущения, что его усилия показать себя западным человеком и объяснить все опасности того, что произойдет, если русские получат секреты подлодок Вальтера, все-таки увенчались успехом. Но это — чистая догадка.

Приговоры были оглашены 1 октября. Касательно Дёница: «Материалы не доказывают, что он был причастен к заговору по развязыванию агрессивной войны». Тем не менее, «с января 1943 года Дёниц был почти постоянным консультантом Гитлера», и есть доказательства того, что он «принимал активное участие в ведении агрессивной войны». Насчет неограниченной подводной кампании: «В настоящих условиях трибунал не готов признать вину Дёница»; о приказах по «Лаконии»: «Трибунал считает, что материалы дела не указывают прямо на то, что Дёниц сознательно отдавал приказы об убийстве выживших». Однако его приказы были «безусловно двусмысленными и заслуживают жесточайшего порицания».

В целом он был признан «невиновным» по первому пункту — «заговор по развязыванию агрессивной войны», но «виновным» по второму и третьему — «ведение агрессивной войны» и «военные преступления».

Наказания огласили в тот же день, позже. Заключенных одного за другим вели вверх, в зал суда. Гилберт оставался внизу и фиксировал их реакции по возвращении. Первым был Геринг; он явно силился сдержать эмоциональный срыв, когда сказал Гилберту: «Смертная казнь». Затем пришла очередь Дёница надеть наушники в зале суда — и он услышал, что приговорен к тюремному заключению на десять лет. Он снял наушники, бросил их на пол и быстро пошел к двери, явно разозленный. Но, оказавшись перед Гилбертом, он еще не знал, что сказать: «Десять лет — ну, по крайней мере, я очистил подводный флот. Ваш же адмирал Нимитц сказал — вы это слышали...»

Если он и был несколько ошеломлен, то ничего удивительного в этом нет. Приговор и наказание не соответствовали друг другу. Вероятно, назначение наказания было результатом компромисса. Нет никаких сомнений в том, что русский обвинитель требовал голову Дёница, как и британский, значит, все определило отношение американского и французского. Неужели на их решение повлияли политические соображения? А если нет, то какие же? Известно, что американский судья Френсис Биддл сказал, что полагает, что Дёница нужно оправдать — вероятно, десятилетнее заключение и стало компромиссом между двумя полярными мнениями. Если не учитывать целиком оправдательные приговоры для фон Папена, Шахта и Фриче, это был самый легкий приговор из всех.

Но в одном можно быть уверенным: если бы трибунал располагал теми доказательствами, какие имеются в нашем распоряжении теперь, то Дёниц был бы приговорен к смерти, как Геринг, Риббентроп, Кейтель. Йодль и остальные из двенадцати, которых вскоре повесили.

Семь главных военных преступников оставались в камерах Нюрнбергской тюрьмы, пока казнили остальных. Кроме Дёница здесь были Гесс, Функ и Редер, все трое приговоренные к пожизненному заключению, Шпеер и фон Ширах — двадцать лет, и фон Нейрат, признанный виновным по всем четырем пунктам, — пятнадцать лет. Шпеер, которого раздирало чувство вины и ответственности, обнаружил себя в меньшинстве, и Редер, Дёниц и фон Ширах открыто порицали его поведение на суде.

Восемнадцатого июля заключенных подняли в 4 часа утра и сказали приготовиться к выходу — это было долгожданное переведение в тюрьму Шпандау в Западном Берлине, тюрьму с максимальной системой безопасности, сборный пункт для всех узников концлагерей на пути в разных направлениях в самом начале нацистского режима. Там им присвоили номера: Дёницу — № 2, Редеру — № 4, Шпееру — № 5 — и выдали тюремную одежду, такую же, какую выдавали в концлагерях: белье, грубую серую рубаху, ветхие коричневые штаны и куртку, кепку и сандалии. По номерам к ним обращались до самого конца их срока. Правила тюрьмы запрещали им общаться друг с другом или с охранниками, но вскоре за соблюдением этого правила стали следить лишь русские охранники. Сторожили их посменно: американцы, англичане, французы и русские.