Чтение онлайн

Водитель обошёл машину и ступил в свет фонаря, под которым мелькали редкие снежинки. Панина он видел плохо, потому что он, засунув руки в карманы, стоял за границей света, и поэтому водитель проглядел тот момент, который определяет исход потасовки.

Панин нырнул ему под ноги, моля бога, чтобы противник не оказался кикбоксёром, иначе можно было получить смертельный удар коленом в лицо, обхватил за ноги и дёрнул что есть силы.

Водитель грохнулся на спину, странно хрюкнул и замолк, хотя в пылу потасовки всё же задел Панина то ли локтём, то ли битой.

– Эй...
– Панин увидел, что из-под затылка у водителя появилась кровь.
– Эй...
– наклонился, заглядывая в лицо.
– Правду говорила мама: "Бывают дни похуже!" Сам виноват, нечего на людей кидаться. И быстро пошёл домой. Бей первым, и ты победишь!
– думал он.

Его ещё некоторое время трясло. Нервы были ни к чёрту. Он несколько раз оглянулся. Водитель лежал без движений.

– Кино ему наше не нравится!
– Панин размахнулся и закинул биту за высокий забор стройки.

***

Прежде чем позвонить в дверь, он сделал усилие, чтобы привести своё лицо в порядок, смахнул с него паутина недовольства самим собой.

– Что у тебя с глазом?
– испугалась Алиса.

Руки были, как у фарфоровой статуэтки, и очень ему нравились с самого первого дня их знакомства. Голос же, как и прежде, звучал чуть-чуть шершаво, что в сочетании с молодостью придавало ей неповторимый шарм. А ещё из-за роста она чуть-чуть косолапила, вернее, когда двигалась, то делала лишнее движение лодыжкой. Но он прощал ей эти маленькие недостатки, потому что влюбился мгновенно ещё пятнадцать лет назад.

– А что у меня с глазом?
– Панин посмотрел в зеркало, оттянул веко и добавил уже в движении: - Белокровием не страдаю.

– Синяк!
– укорила она незлобиво, потому что ещё не поняла, в каком он состоянии.

– Какой синяк?!
– удивился Панин, освобождаясь от верхней одежды.

– Вот этот самый!
– она ткнула пальцем.

– Это-о-о не синяк! Это издержки профессии!
– фыркнул он в минорном тоне и пошёл, пошёл, как павлин, распушив хвост и потирая от предчувствия счастья руки.

Полоса везения у него совпала с женитьбой на Бельчонке, и он одно время думал, что так будет вечно.

– Хочешь сказать, что физиономию тебе на площадке испортили?
– в её глазах возникло то прежнее выражение, которое так нравилось ему с самого первого дня: испуга, доброты и терпения, а самое главное - дружбы, что само по себе обязывало на всю жизнь.

Несомненно, она его ждал и не хотела ссориться с порога, хотя расстались они именно в ссоре, ибо, как всегда, выясняли, кто из них достойнее искусства.

– Правду говорила мама: "Бывают дни похуже!" - прошепелявил Панин и вдобавок завертелся, как на шарнирах, изогнулся в талии, в плечах и повёл руками, - шрам на роже, шрам на роже, - всё такое прочее, и нарочно не дал себя лечить, изображая недотрогу.

У них была такая игра на полутонах и недосказанности, что в конце концов и приводило их в страшное волнение, заканчивающееся постелью. Исподволь, потихоньку, как зверь, давным-давно он затеял эту игру, и Бельчонок покорилась, приняла её, как должное. И теперь она её тоже приняла, точнее, он надеялся, что не забыла то, что забыть невозможно, а свои привычки юности она сделала его привычками, ибо только так можно было существовать рядом с Паниным.

В молодости судачили, что она похожа на молодую Фрейндлих; в тысяча девятьсот девяносто пятом об этой "шармовой" девочке ему рассказала его приятельница Герта Воронцова. Он тотчас бросил Воронцову и увлёкся Алисой Белкиной, несмотря на то, что она была белокожей и огненно-рыжей. Рыжих женщин у него до этого не было, в основном медные, блондиночки, шатенки и прочие, а тут ярко-рыжей удостоился. Единственного, чего он теперь боялся, что она откажется от их игры, и тогда мир потускнеет, и править в нём будет ещё целую неделю Кирилл Дубасов, поэтому нервную тоску Панин затолкал поглубже в себя, ища разрядку в домашнем уюте.

А ещё за левым ушком у неё была тату в видел трёх ласточек, но это он обнаружил уже потом, по мере того, как познавал Бельчонка, как занимательную книгу. В семейной жизни он тоже оказался великими интерпретатором и вообразил, что наконец-то ему повезло в жизни, однако, это была всего лишь передышка в его забеге на супердлинную дистанцию, на которой женщины возникали, как полустанки.

Хихикая и жеманничая, чтобы понравиться и обольстить, он прошёл в большую комнату уже в носках, уже по-домашнему расслабленным, как зверь, втягивая лакомый воздух, чтобы только убедиться, что всё, как он мечтал: ужин, вино, свечи. Хорошо быть женатым, вдруг решил он и вздохнул с облегчением, хотя где-то на дне памяти крутилась мысль о водителе с битой. Главное, чтобы свидетелей не нашлось, авось пронесёт, думал Панин.

– Тебе же завтра сниматься!
– упрекнула она, идя следом и с удовольствием рассматривая его коренастую фигуру.

При том, что за ней всегда увивались высокорослые ровесники, она выбрала по меркам юности староватого, тридцатидвухлетнего, невысокого, но обаятельного и абсолютно непонятного Панина, и никогда об этом не жалела, хотя Панин не давал расслабиться и всегда, даже в личных отношениях добивался, как в ролях, ясности в чувствах. Почему-то ему нужна была эта ясность. Как воздух, думала она. Эта оборотная сторона его натуры теперь казалась ей самой правильной и самой нужной для актёра. Но тогда, пятнадцать лет назад, когда она абсолютно ничего не понимала в жизни, он виделся ей монстром, ужасно интересным и страшным монстром. И то, как он предстал вдруг, как открылся в спектакле "Смертельный номер", неожиданно изменил её взгляд на жизнь, которая, оказывается, состояла из череды прозрений. От таких прозрений не отказываются, они становятся частью тебя и живут в тебе, ведут тебя, как ангел-хранитель, а самое главное, ты их ждёшь, как глотка свежего воздуха.

На входе в комнату он поймал её за талию, сорвал короткий поцелуй и отпустил. Она пошла, словно пьяная, с полуулыбкой желания на губах, и ему вдруг стало противно, потому что точно так же она могла улыбаться и Базлову. Не-е-е-т, не может быть, думал он, свирепея, и щеки у него моментально задеревенели, а глаза стали волчьими, и он воткнул-таки свою иголку: "Зараза!" Алиса заметалась, как бабочка в пламени, и упорхнула на кухню, как ему показалось, за курицей. Каждый из нас предан, подумал он цинично, кому-то или кем-то.

Потом на кухне зазвонил мобильник, и он услышал её шершавый голос. Через секунду, ни мгновением больше, она стремительно вошли и сказала, протягивая:

– Звонит твой друг. Сказал, что вы поссорились. Беспокоится за тебя.

Лицо у неё было вытянутым, а глаза обиженными.

– Алло! Роман!
– хихикнул он, скоморошествуя и одновременно изображая друга.
– Всё нормально! Я дома! Ужинаю при свечах! Чего со мной может случится?!

Он показал ей, мол, садись, откупоривай, чего терять время?