Последний год
Шрифт:
– А вот вам и политический манифест будущих вершителей судеб России, – закончил Тургенев, – гвардейские офицеры, склоненные Меншиковым, кричали криком: если совет будет против императрицы, они размозжат головы всем старым боярам. Довод оказался решающим, противники Меншикова отступили.
– Отступление было продиктовано историей. – Пушкин заговорил о государственных идеях Петра.
– Стало быть, – начал, выслушав, Тургенев, – имеете вы в виду, Александр Сергеевич, революцию, осуществленную Петром с высоты престола? Ну, а о том, что произошло при Екатерине Второй, вы наглядно показали в своей «Истории пугачевского бунта» и в явившейся ныне в свет «Капитанской дочке»…
– Если только ускользну от нападений.
– И для того сосредоточились вы в истории Пугачева на описании преимущественно военных событий?
– Но и военные события не были приведены до сих пор в известность. Видит, впрочем, бог, далеко не считаю свой труд совершенным. Историки, которые получат доступ к следственному делу Пугачева, во многом меня дополнят.
– Однако же, и до таких дополнений успели вы сказать о притягательном красноречии для народа манифестов Пугачева, о стройной организации войск мятежников, от которых бежали генералы Екатерины, а ныне в «Капитанской дочке» опять насытили многие страницы духом мятежа, разливавшегося непреодолимой волной. Читаешь – и право, становится неспокойно за будущее нас, дворян…
– Неспокойно? – переспросил Пушкин. – Но надобно ли прятаться от будущего только потому, что грозных предвестников его видим в прошлом? Неведение или забвение о прошлом не устранит будущего, которому суждено прийти… Так что же говорят о «Капитанской дочке»?
– Читают ваш журнал и начинают, конечно, с «Капитанской дочки». Но мнения еще нет. Некоторые же, увидя одно имя Пугачева, многозначительно поджимают губы. От этих почитателей вашего таланта ожидайте нападения. Никак не замедлят.
– И сызнова произведут меня в пугачевцы, Александр Иванович! В этом не боюсь быть пророком. Привел бы только бог заняться Петром. Во всяком случае, буду ожидать от вас с нетерпением донесения Компредона.
Гость, покинув кабинет Пушкина, по обычаю засиделся в гостиной с Натальей Николаевной. Пожалуй, ни из одного прославленного литературного салона в Париже, ни из одной самой изысканной европейской гостиной не уносил Тургенев столько впечатлений и таких разных.
Поздно ночью сидел он в своем номере и писал приятельнице в Москву:
«Пушкин мой сосед. Он полон идей, и мы очень сходимся друг с другом в наших нескончаемых беседах; иные находят его изменившимся, озабоченным и не вносящим в разговор ту долю, которая прежде была так значительна. Но я не из числа таковых, и мы с трудом кончаем одну тему разговора, в сущности, не заканчивая, то есть не исчерпывая ее никогда…»
Александр Иванович вспомнил, что Пушкин обещал рассказать о давно задуманном романе, – вспомнил и хотел было об этом написать. Но какая же из московских дам будет удовлетворена, если не найдет в письме хоть каких-нибудь известий о жене поэта, столь прославленной в высшем петербургском свете!
И тогда, отложив дальнейшие сообщения о Пушкине, Тургенев мысленно вернулся в гостиную Натальи Николаевны.
«Его жена, – писал Александр Иванович, – всюду красива, как на балу, так и у себя дома, в своей широкой черной накидке…»
И медленно опустил перо. Нет у смертных таких слов, чтобы писать о красоте Натальи Николаевны. Один Пушкин имеет на это право. Один-единственный!
Мысли о первой красавице Петербурга были нераздельны с чувством тревоги. За нее? За Пушкина? За них обоих? Причину этой тревоги было очень трудно объяснить в письме, и Тургенев нашел обходный путь, чтобы хоть что-нибудь сообщить в Москву о смутных обстоятельствах, в центре которых оказалась Наталья Николаевна.
«Жених ее сестры, – писал Тургенев, – очень болен, он не видится с Пушкиными».
Но что поймет из этих строк далекая от петербургского света московская приятельница Александра Ивановича? Мастер эпистолярного стиля закончил письмо обещанием:
«Мы обо всем этом поговорим у вашего домашнего очага».
Так и пошло письмо, в котором остались о доме Пушкиных только загадочные намеки.
Глава десятая
Наступили дни праздника Христова рождества. В церквах отзвонили торжественные колокола. Начались праздничные балы.
У Пушкина побывал отставной прапорщик Юрьев. Поэт получил под заемное письмо три тысячи девятьсот рублей. Наталья Николаевна выезжала и участвовала в танцах ежедневно.
В праздничной суматохе был объявлен день свадьбы барона Жоржа Геккерена. Свадьба состоится 10 января наступающего, 1837 года.
По этому поводу Софья Николаевна Карамзина писала брату за границу:
«Пушкин до сих пор уверяет, что не позволит жене присутствовать на свадьбе и не будет принимать у себя ее сестру после замужества. Вчера я внушала Натали, чтобы она заставила его отказаться от этого решения, которое, конечно, вызовет еще новые пересуды».
Письмо Софьи Николаевны идет из Петербурга в Париж. Андрей Карамзин пишет из Парижа в Петербург, отвечая близким на полученное от них ранее известие о свадьбе Дантеса:
«Не могу придти в себя от свадьбы, о которой мне сообщает Софья. И когда я думаю об этом, я, как Екатерина Гончарова, спрашиваю себя: не во сне ли я, или по меньшей мере, не во сне ли сделал свой ход Дантес… Какого чорта хотели этим сказать?»
Письма идут из разных городов и в разные адреса. Равнодушные почтмейстеры ставят на конвертах свои штемпели, даже не подозревая о том, сколько пишут люди об одной этой свадьбе, объявленной, правда, в столичном городе Санкт-Петербурге.
Из Варшавы в Москву пишет отцу Ольга Сергеевна Павлищева, рожденная Пушкина:
«Эта новость удивляет весь город и пригород, потому что страсть Дантеса к Наташе не была ни для кого тайной. Я прекрасно знала об этом, когда была в Петербурге, и я довольно потешалась по этому поводу. Поверьте мне, что тут должно быть что-то подозрительное, какое-то недоразумение, и что может быть, было бы очень хорошо, если бы этот брак не имел места».
Из Ставрополя писал родственникам в Петербург один из приятелей Льва Пушкина, общавшийся с ним в то время:
«Влюбленный в жену поэта Дантес, должно быть, пожелал оправдать свои приставания в глазах света…»
Геккерены в свою очередь не дремали. Из голландского посольства шли вполне определенные сведения: его величество оказал милостивое внимание нареченной невесте барона Жоржа Геккерена. Сам граф Бенкендорф мог подтвердить, что он был исполнителем высочайшей воли. Правда, Александр Христофорович не имел нужды скрывать, что, по желанию государя, он адресовался не непосредственно к невесте барона Геккерена, а к ее сестре – госпоже Пушкиной. Обращение к госпоже Пушкиной с высочайшим поручением по поводу женитьбы барона Геккерена оборачивалось изрядной шуткой по отношению к ней и к ее мужу. Но одобрение действий барона Жоржа Дантеса-Геккерена императором было для всех несомненно.