Чтение онлайн

Зизи отрицательно покачала головой. Она не ищет ничего нового. С неотразимой силой владеет ею прошлое. Александр Сергеевич весь просветлел.

– А коли так – руку, Зизи? Сбежим в Тригорское… Или в Михайловское? Хотите, пойдем к трем елям?

Зизи ответила с увлечением:

– Нет, мы пойдем к скамье Онегина.

– Ахти, беда! – Пушкин вздохнул. – Никак не заменю вам господина Онегина! Но неужто он и до сих пор пользуется преимуществами, которые дарит молодость? Роман, говорят, устарел. А герой, выходит, не стареет? Скажите мне, за что же пользуется господин Онегин столь незаслуженной благосклонностью? Право, сочинителю следовало бы отнестись к нему с большей суровостью. А теперь поздно. Отбился от рук… И автору не до него.

Пушкин взял книгу. Перелистал несколько страниц. Стал читать внимательнее.

– В «Онегине», – призналась Зизи, – есть страницы, над которыми я всегда плакала. Сегодня выплакалась еще раз. – Она прочла на память:

Слезы помешали ей продолжать. Пушкин, видимо пораженный какой-то мыслью, молчал.

– Как это ужасно, что люди до сих пор выходят на дуэль!

Зизи плакала совершенно откровенно, не стыдясь слез. Может быть, и не могла бы объяснить их причины.

– Не хотите ли вы сказать, Зизи, что автор «Онегина» поступил дурно, вознамерившись последовать примеру своего героя? Пусть послужит мне оправданием, что я не дошел до барьера…

– Я так боюсь за вас, родной! Вы так вспыльчивы!.

– Я готов дать вам слово за себя, Зизи. Но не мне подвластны обстоятельства, которые могут продиктовать мое поведение. Вы ведь знаете все…

«А знает ли он сам все, что касается Натали?» – думала с тоской Евпраксия Николаевна. Никогда не решится она об этом его спросить. Но разве нельзя устранить обстоятельства, не подвластные поэту? И главное – это так просто.

– Александр Сергеевич! Увезите Натали в деревню, от греха подальше.

– Некуда нам ехать! – с горечью ответил поэт. – Михайловское продается, Болдино только чудом не пошло до сих пор с молотка. Не поручусь, впрочем, и за завтрашний день. Если бы и согласилась Таша, некуда нам ехать. Пора посчитаться с жестокой действительностью. Но хочу отвести от вас напрасную тревогу. Даю вам слово, Зизи, если придется мне действовать в ограждение Таши и себя, вы будете об этом знать. А теперь позвольте напомнить, что вам было угодно совершить прогулку к скамье Онегина. Поспешим, путь туда не близкий.

И началось путешествие в прошлое, такое увлекательное для Зизи. Пушкин и сам увлекся.

– Когда-то вы угощали меня земляникой… Помните?

– Как же мне не помнить, – отвечала улыбаясь Зизи, – если это бывало так часто.

– А я-то держу в памяти список всех ваших благодеяний… – Пушкин вздохнул. – В тот раз, деля добычу между гряд, вы великодушно пожертвовали мне самую большую, самую спелую ягоду. Но то было, правда, единожды…

Евпраксия Николаевна рассмеялась, и предательские морщинки тотчас сбежались к ее глазам. Пушкин их не видел. Он вел разговор не с баронессой Вревской, а с прежней Зизи.

Не скоро дошли они до скамьи Онегина. Иначе, впрочем, никогда не бывало.

После ухода Пушкина Евпраксия Николаевна снова вернулась к роману. И тотчас ожила мучительная тревога:

Господи! Что за наваждение преследует ее! Ведь у Пушкина никакой дуэли не было и не будет!..

А сама не могла отвести глаз от раскрытой страницы:

Зизи выпустила книгу из рук. Неужто правду говорит Аннет? Да мало ли что могло померещиться ей от неутолимой ревности? Не может того быть. Но неужто же ничего так и не понимает жена Пушкина?

Александр Иванович Тургенев завтракал с виконтом д'Аршиаком. Встревоженный слухами и недомолвками, он искал достоверных свидетельств к истории несостоявшейся дуэли Пушкина.

Изысканно любезный д'Аршиак рассказывал охотно. Показал письмо Пушкина, адресованное секундантам, которое положило конец столкновению.

– И противник Пушкина, – спросил Тургенев, внимательно прочитав, – счел себя удовлетворенным?

– Мы, секунданты, взяли решение на свою ответственность, – подчеркнул д'Аршиак. – И граф Соллогуб и я можем гордиться, что покончили с этой печальной историей.

– Навсегда, виконт?

– Не все в мире повторяется, вопреки мнению некоторых философов, – отвечал д'Аршиак. – Возвращение к дуэли, однажды предотвращенной, невозможно, если не возникнут, конечно, новые и неустранимые причины.

– Допускаете ли вы такую возможность? – с опаской спросил Тургенев.

– Прежде всего – я не хочу об этом думать. Правда, я давно не видел ни господина Пушкина, ни моего доверителя. И меня вовсе не интересуют сплетни, если ими до сих пор занимаются досужие умы. Любят, должно быть, вчерашний суп. Но о вкусах не спорят. – Д'Аршиак наполнил бокалы. – Выпьем за то, чтобы талант вашего поэта Пушкина сиял немеркнущим светом.

Тост был, разумеется, принят. Разговор перешел на общих парижских знакомых. Их было так много, что завтрак мог бы затянуться до вечера, если бы виконт д'Аршиак не был вынужден прервать приятную беседу. Французский посол Барант, погруженный в занятия сам, требовал безукоризненной точности от всех подчиненных.

Александр Иванович Тургенев отправился к Пушкину. Шел не торопясь и по дороге раздумывал: «Вчерашний суп? А если этот суп станут подогревать опытные повара и поварихи?»

После памятного разговора с Натальей Николаевной Тургенев сочувствовал ей всей душой. В самом деле – как ей держаться с человеком, перед которым наглухо закрыты двери ее дома и который все-таки стал ее свояком? А всякое, даже самое благоразумное ее поведение с этим beaufr'ere'ом непременно истолкуют, ссылаясь на прошлое, в поношение чести Пушкина.

Как же Пушкину быть? Выходит, что свадьба, которая должна была все пресечь, в действительности становится источником новых, еще более опасных, осложнений? Да разве нанесенные поэту оскорбления исходят только от Геккеренов? Пушкин, видимо, ищет выхода и не находит. И при всем том сохраняет спокойствие. Правда, от этого спокойствия не остается и следа, когда он видит Дантеса…

«Вот тебе и вчерашний суп», – неожиданно закончил Александр Иванович.

Шел он медленно, останавливался со знакомыми, обозревал каждую встречную афишку. «Так что же делать Пушкину?» – почти вслух спросил себя Тургенев, но ответить не успел. Он уже подошел к дому, в котором жил поэт.