Чтение онлайн

— То дарма, — беспечно махнул рукой Серко, когда Верныдуб высказал ему свою озабоченность таким положением дел. — Святые нам не нужны, святые пусть идут в монастырь и молятся за отпущение наших грехов. Это гетман Дорошенко, царствие ему небесное, предпочитал записывать в казацкий реестр степенных да зажиточных казаков, не бузотеров и не смутьянов. Нам же нужны именно такие отчаянные сорвиголовы, чтобы и в самое пекло не побоялись сунуться. А дисциплину мы среди них быстро наведем.

На призыв Серко записываться в охочекомоные откликнулись не только жители Мурафы, но и из соседних сел и местечек. После беседы с очередным охотником и проверки его военных навыков, он заносился в полковой реестр и ему при необходимости выдавался аванс на приобретение оружия, коня и амуниции. Затем новобранец отправлялся домой, где и должен был находиться до полного сформирования полка. Серко и Верныдуб рассчитывали закончить набор охотников к середине марта и после двухнедельной подготовки прибыть с охочкомоными к гетману. Однако человек предполагает, а один лишь Бог располагает, поэтому в их планы были внесены неожиданные коррективы.

В конце ноября сразу после выборов короля Яна Казимира, запорожский гетман отправился из — под Замостья в Киев, а затем в Переяславль, куда должна была прибыть комиссия Адама Киселя для согласования казацких требований об увеличении реестра, ликвидации унии, условий возвращения поляков в свои владения и т. п. Однако, поляки по своему обыкновению не особенно торопились решать важные государственные вопросы, зато к Хмельницкому явились посланники московского царя, трансильванского князя Ракочи, турецкого султана, молдавского господаря. С посланником турецкого правительства был тогда же заключен договор о дружбе, согласно условиям которого, казаки обязались не нападать на турецкие города, а, наоборот, при необходимости, защищать их. Взамен они получили право свободного плавания по Черному морю и свободной торговли сроком на сто лет. Из Москвы прибыл посланник царя Алексея Михайловича Унковский, с подарками и пожеланиями успехов в борьбе за веру. Но царь уклонился от каких — либо предложений, которые могли бы повлечь разрыв с Польшей, заняв нейтральную позицию.

С представителем молдавского господаря Василия Лупула Хмельницкий вел переговоры о женитьбе сына Тимофея на дочери последнего Домне Локсандре, однако конкретных договоренностей тогда еще достигнуто не было. Посланник неудачного претендента на польскую корону Юрия Ракочи предлагал союз против Польши с целью свержения Яна Казимира и возведения Ракочи на престол. За это Хмельницкому было обещано создание удельного княжества с центром в Киеве и свободу православия. Хотя в целом конкретных, далеко идущих политических и дипломатических договоренностей достигнуто не было, но сам факт прибытия к Хмельницкому посланников иностранных держав свидетельствовал о том, что произошла переоценка отношений Речи Посполитой с сопредельными государствами, и Войско Запорожское с этого времени рассматривается ими не только как реальная военная сила, но и как субъект межгосударственных отношений. Одержанные победы над поляками и такое повышенное внимание к своей особе со стороны иностранных государств не могло не вскружить голову запорожскому гетману и его ближайшему окружению. Исходя из этого, увеличение реестра до 12 тысяч, как это было указано в статьях, которые делегация Филона Дженджелея от имени Войска Запорожского в июне 1648 года отвезла в Варшаву, сейчас казалось смехотворным, этот вопрос лучше было вообще не обсуждать. Ведь фактически армия Хмельницкого, состоявшая сейчас из 24 казацких полков, насчитывала свыше ста тысяч человек и все они считались казаками.

Наконец, в феврале 1949 года прибыла в Переяславль и польская комиссия во главе с подкоморием черниговским Адамом Киселем. В нее входили его племянник хорунжий новгород — северский Кисель, князь Захарий Четвертинский, Андрей Мястковский, ксендз Лентовский. Последний привез уже официальную грамоту от короля, в которой Хмельницкий назначался «старшим запорожского войска», булаву, осыпанную сапфирами, красное знамя с изображением белого орла. Хмельницкий организовал послам торжественную встречу еще при подъезде к городу, затем был произведен залп из двадцати пушек, в их честь был дан обед. Уже во время обеда комиссары отметили, что и сам Богдан и его полковники не прекращают вынашивать мысли о мести Вишневецкому, Конецпольскому и другим панам и процесс мирного урегулирования их волнует меньше всего.

На следующий день на площади при стечении казаков состоялась торжественная передача гетманской булавы и знамени. Однако, речь Киселя о дарованной королевской милости была прерваны одним из пьяных полковников и Хмельницкому даже пришлось его унимать. Из толпы раздавались крики о том, что привезенные «цацки» казакам ни к чему, а вновь под панское ярмо они не пойдут. Поляки пусть живут в своей Польше, а Украйна будет независимой. Не заметно было также, чтобы и гетман очень уж обрадовался знакам королевского внимания.

На последовавшем затем банкете Кисель вновь говорил о том, что король прощает Хмельницкого, дает свободу православию, увеличивает реестр казаков до 12 000 или даже до 15 000, дает ему гетманство. Взамен требуется лишь быть благодарным, прекратить смуту, не принимать крестьян под свое покровительство, а внушать им повиновение законным владельцам. Слушая Киселя, Хмельницкий все более мрачнел и хмурил брови. Внешне он старался сохранять такт, но душевные переживания у него были созвучны тому, о чем ранее кричали в толпе казаки.

Когда уже все были в легком подпитии, гетман произнес, обращаясь к Киселю: «За великие милости королевские покорно благодарю, что же касается до комиссии, то она в настоящее время начаться и производить дел не может: войска не собраны в одно место, полковники и старшины далеко, а без них я ничего решать не смею, иначе могу поплатиться жизнью. Да, притом, не получил я удовлетворение за обиды, нанесенные Чаплинским и Вишневецким.»

При последующих встречах Адам Кисель намекнул, что реестр может быть увеличен и до 20 000 тысяч, а казакам будет разрешено воевать с Турцией, на что гетман, как бы подводя итог сказанному, откровенно заявил: «Напрасные речи! Было бы прежде со мною об этом говорить: теперь я уже сделал то, о чем не думал. Сделаю то, что замыслил. Выбью из ляцкой неволи весь русский народ! Прежде я воевал за свою собственную обиду; теперь буду воевать за православную веру. Весь черный народ поможет мне по Люблин и по Краков, а я от него не отступлю. У меня будет двести тысяч, триста тысяч войска. Орда уже стоит наготове. Не пойду войной за границу, не подыму сабли на турок и татар; будет с меня Украйны, Подолии, Волыни, довольно, достаточно нашего русского княжества по Хельм, Львов, Галич. Стану над Вислою и скажу тамошним ляхам: «Сидите ляхи! Молчите ляхи! Всех тузов, ваших князей, туда загоню, а станут за Вислою кричать — я их и там найду. Не останется ни одного князя, ни шляхтишки на Украйне; а кто из вас с нами хочет хлеб есть, то пусть войску запорожскому будет послушен и не брыкает на короля».

Эта программная речь запорожского гетмана прозвучала как манифест предстоящих грозных событий, заставив комиссаров побледнеть от страха, потому что все они понимали — эти слова не пустая угроза, Хмельницкий действительно может их воплотить в жизнь.

Слушавшие своего вождя казацкие полковники, одобрительно шумели, полностью разделяя его мнение, и говорили: «Уже прошли те времена, когда ляхи были нам страшны; мы под Пилявцами испытали, что это уже не те ляхи, что прежде бывали. Это уже не Жолкевские, не Ходкевичи, это какие — то Тхоржевские, да Заенчковские — от зайца дети, нарядившиеся в железо! Померли от страха, как только нас увидели».

В ходе этих встреч еще много было высказано угроз в адрес поляков, Хмельницкий ссылался на патриарха иерусалимского, который благословил его на войну за веру православную, вскакивал с места, топал ногами, кричал на комиссаров. Пленных Хмельницкий Киселю тоже не отдал, заявив, что передаст их на следующей комиссии, если будут приняты его условия, а именно: полная ликвидация унии на всей территории Украйны; назначение воевод и кастелян на Руси только из православных русских; войско запорожское остается расквартированным на территории Украйны со всеми казацкими вольностями; гетман подчиняется королю; иудеи изгоняются из Украйны; Иеремия Вишневецкий никогда не должен быть коронным гетманом. Что же касается вопроса о главном для поляков — количестве реестра, то Хмельницкий на него прямо ответил Киселю: «Зачем писать это в договор? Найдется нас и сто тысяч, будет столько, сколько я скажу». Предложенные комиссарами условия гетман зачеркнул, не вдаваясь в их обсуждение. Таким образом, было решено продлить временное перемирие только до Троицына дня, демаркационную линию провести по рекам Припяти и Горыни, а на Подолии — по Каменцу. Собственно, это было решение гетмана, о согласии комиссаров он не спрашивал.

Прощаясь, Хмельницкий в немногих словах откровенно объяснил, почему он не может согласиться на другие, более умеренные условия договора. «Не знаю, — сказал он, — как состоится вторая комиссия, если мои молодцы не согласятся на двадцать или тридцать тысяч реестрового войска и не удовольствуются удельным панством своим: Не сам по себе откладываю я комиссию, а потому что не смею поступать против воли рады, хотя и желал бы исполнить волю королевскую».

Искренность Хмельницкого не вызывает сомнения — бесспорно сам он был бы готов согласиться даже с менее выгодным договором, чем предлагали польские комиссары, но став во главе всенародного освободительного движения, он, несмотря на свое гетманство, оказался заложником у народных масс. Казацкая верхушка, хотя и допускала нелицеприятные высказывания в адрес польских комиссаров, все же готова была к компромиссу с Короной, но камнем преткновения явилась чернь. Бывшие рабы, вкусив воздух свободы, взяв в руки оружие и сбросив со своей шеи панское ярмо, ни под каким предлогом не желали возвращаться к прежнему подневольному состоянию. Сейчас они представляли собой организованную вооруженную силу и при малейшей попытке превратить их снова в рабов, гетман и старшина были бы уничтожены физически. Кроме того, и среди казацкой старшины у Хмельницкого были недоброжелатели, которые не преминули бы воспользоваться ситуацией.

Конечно, Серко и Верныдуб обо всем этом узнали значительно позднее, а в то время, когда комиссия Киселя только возвращалась в Варшаву, один из польских шляхтичей по фамилии Стрижевский собрал отряд из нескольких сот человек и внезапным ударом захватил Бар, вынудив расквартированный там небольшой гарнизон казаков брацлавского полка, обратиться в бегство.

Серко и Верныдубу об этом стало известно через несколько дней. Они и раньше знали, что зимой вдоль Горыни и Случа казацкие гарнизоны малочисленны, а казаки брацлавского полка, которым стал командовать Данила Нечай, распущены по домам, поэтому пытаться отбить Бар назад просто некому.