Чтение онлайн

Женщина оглянулась через плечо и, убедившись, что охранники отвлеклись, тихо произнесла:

– Что ж, я рада, что нашла наконец, к какой коммандо ты присоединилась. Нам нужно поговорить.

Если она думает, что я захочу с ней разговаривать, она, должно быть, не помнит, что сделала.

– Ты соврала мне. Ты сказала, что я скоро увижу свою семью, но ты знала, что они мертвы.

Не успела я потребовать признания вины, как она легкомысленно пожала плечами:

– Я не видела ничего плохого в том, чтобы позволить тебе поверить, что ты увидишь их снова. В таком месте даже ложная надежда лучше, чем отсутствие какой-либо надежды в принципе.

Когда она произнесла эти слова, я словно онемела, не в силах что-либо ответить. Луч надежды погас в тот момент, когда я нашла свою семью у стены смерти. Надежда придала бы мне сил, но меня раздавила реальность. Неожиданно для себя самой я поняла, что хотела бы зацепиться за неё хотя бы на мгновение. Но теперь, когда я стала никем, было слишком поздно. Тупая, бесполезная пешка, бессильная – такую легко разбить. Существование для вещи, идентифицируемой номером, было бессмысленным.

В тот день, когда умерла моя семья, всё во мне умерло вместе с ними. Смерть уже забрала сердце, разум и душу, тело было следующим в очереди. Всё, что от меня требовалось, – просто ждать. И с каждым днём терпения у меня становилось всё меньше.

– Почему они оставили тебя в живых?

Я сделала вдох, чтобы унять внезапный спазм в груди:

– Не повезло. А тебя?

– Я говорю на пяти языках – идиш, польский, немецкий, чешский и французский – и убедила их позволить мне работать переводчиком, чтобы мужчину с такими же навыками могли отправить выполнять физическую работу. Если ты хочешь выжить здесь, нужно кое-чему научиться. – Она многозначительно уставилась на деревянные башмаки на моих распухших, покрытых волдырями ногах. – Обувь может сыграть свою роль, если хочешь выжить. Сообрази себе новую пару.

– Сообрази?

– Укради, стащи, как тебе больше нравится. У эсэсовцев есть склады, где они хранят предметы, конфискованные у заключённых. Я могу достать кое-что для тебя, но большинство людей на чёрном рынке потребуют что-нибудь взамен.

Так я узнала, что в этом месте тоже был чёрный рынок, как в Варшаве. Женщина сделала паузу, проверяя, что охранники всё ещё не замечают её, прежде чем продолжить:

– Заключённые, капо и даже некоторые охранники готовы обменять товары или услуги, если ты предложишь им соразмерную сделку. Еду. Деньги. Навыки. Себя. – На этих словах я опустила взгляд, подавляя дрожь. На женщине были поношенные кожаные сапоги, которые выглядели так, словно ещё хранили признаки прежней элегантности. Украдены у невинного человека, который теперь был мёртв. Правила, царившие в этом месте – или, вернее, отсутствие каких-либо правил, – поразили меня. Эти сапоги говорили о том, что здесь есть люди, которые хотят выжить, люди, которым всё ещё было ради чего жить. Судя по всему, у женщины сложилось впечатление, что я была одной из таких людей.

– Мне не нужна новая обувь, как не нужна и твоя помощь.

– Второе, о чём тебе нужно позаботиться, – это работа в помещении. Дай мне несколько дней…

– Я сказала, что мне не нужна твоя помощь.

– Конечно, нужна. Или ты знаешь кого-то ещё, кто понимает, каково быть женщиной в мужском лагере?

Она словно бы давала мне время понять сказанное, скрестив руки на груди, но я не сдавалась. Я не нуждалась в помощи, не нуждалась в друзьях, я жаждала лишь одного – покинуть это место. Её заботу лучше было бы направить на кого-нибудь другого.

Через секунду она выдохнула:

– Не хочешь принимать мою помощь, что ж, ладно. Но если вдруг передумаешь – найди меня. Меня зовут Ханья. Ханья Офенхайм. А тебя?

Я указала на нашивку с номером на груди.

– Посмотри сама.

Ханья помолчала, затем осторожно огляделась по сторонам и шагнула ближе ко мне.

– Заключённые, которые хотят выжить, не остановятся ни перед чем, чтобы устранить самых слабых и повысить свои собственные шансы. Ты и я – женщины, как, по-твоему, они видят нас? Мы – пустая трата места, одежды, пайков. Стоит забыть об этом лишь на миг, и ты умрёшь.

Она ждала моего ответа, но я промолчала. Хотя я и восхищалась её упорством, но подозревала, что она разочаруется, когда узнает, что я не разделяю её взгляды.

Прежде чем кто-либо из нас успел сказать что-то ещё, эсэсовцы приказали моей коммандо выдвигаться. Ханья пробормотала что-то на идише и поспешила прочь.

Я выбросила её слова из памяти, когда моя коммандо прошла через главные ворота, где лагерный оркестр играл бодрый немецкий марш, провожая нас в предстоящий тяжёлый день. Бодренькая музыка заставляла поторапливаться, пока идёшь на работу. Намного хуже было плестись обратно, пошатываясь под весом тех, кто не пережил этот день, и стараясь успеть вовремя, чтобы не пополнить список мёртвых своим именем.

Некоторые заключённые завидовали тем, кто работал вне лагеря, но я считала, что уйти – ещё хуже, чем остаться. Выходя за пределы Аушвица, я мельком ловила картины из внешнего мира, по ту сторону колючей проволоки. Нескольких недель в лагере хватило, чтобы я забыла о существовании людей с отличным от моего образом жизни. Людей, у которых была обычная, нормальная жизнь. Я больше не принадлежала их миру и никогда не стану его частью.

Когда мы шли по главной дороге, я услышала звук колёс, размётывающих грязь и гравий, и заметила мальчика, который часто ездил по нашему маршруту. Плохонькая, набитая газетами сумка была закинута за спину, и он, как всегда, разглядывал нас, проезжая мимо. Его любопытство, как правило, было сосредоточено на мне, единственной девочке среди мужчин, выделяющейся, несмотря на однообразие, которое сводило нас к монохромному целому из бритых голов и полосатой формы. Я старалась не смотреть на него, но не смогла не заметить, что этот дурак бросил свой велосипед и поравнялся со мной.

– Ты работала на Сопротивление? – спросил он, прежде чем я осознала, как глупо он себя ведёт. Хорошо хоть догадался понизить голос до шёпота. – Поэтому тебя арестовали? Я не знаю никого, работающего на Сопротивление, ведь их деятельность засекречена – в этом весь смысл, я полагаю, так что забудь, глупо было спрашивать.

То, что он заговорил со мной, не было его единственной глупостью. Он запустил длинные пальцы в свои тёмно-каштановые локоны, потом засунул одну руку в карман. Поношенные чёрные брюки были ему коротки.

– Ты не должна отвечать мне, – сказал он, безразлично пожав плечами. – Я живу в городе неподалёку, но люблю ездить по этой дороге, наблюдать за заключёнными и… – Он смешался, перешёл на скороговорку: – Извини, я не это имел в виду. Просто я раньше не видел так много людей в одном месте, и я не могу увидеть тебя, пока ты не выйдешь, потому что всем запрещено приближаться к лагерю. И насколько мне известно, здесь никогда ещё не было девушек до тебя, так что когда я в первый раз тебя увидел… я не знаю… кажется, я просто захотел поздороваться, вот и всё. Просто сказать, что если… если я могу тебе как-то помочь…

Алые и золотые лучи струились по фиолетовому небу. Я сосредоточилась на восходе солнца и массе марширующих впереди тел. Ещё один человек предлагал помощь, в которой я не нуждалась и которую не хотела принимать, – и если он, живущий на свободе, думал, что от разговора со мной, заключённой, будет какой-то прок, он сильно ошибался.

– Меня, кстати, Матеуш зовут. А тебя?

Охранники шли впереди, но лишь вопрос времени, когда его кто-нибудь заметит. Я продолжала смотреть перед собой и проговорила едва слышно: