Чтение онлайн

Поначалу мой шокирующий вывод казался дикой, безосновательной догадкой. Но ведь ты сам учил меня не пренебрегать ни единой возможностью. Я стал торопливо листать исписанные тетрадки. Что я знал об этом человеке? Во-первых, он еврей. Во-вторых, работает в дирекции «Общества правильного питания и сохранения фигуры». Неужели это и все? Неужто ничего больше нельзя выудить? Да нет же, что-то тут было еще… что-то другое я приметил тогда в конторе «Общества», когда меня занесло в тот кабинет с роскошным письменным столом и картой мира на стене. Постой-ка, да ведь это «что-то» уже мелькнуло однажды в сознании! Вспомнил: у тебя дома — мелькнуло и тут же исчезло. Что навело меня тогда на эту мысль? Звук? Предмет? Запах? А может — разговор с твоей Дороти? Что-то она такое сказала… Или сделала?

Вспомнить никак не удавалось. Минут десять я простоял у окна, бессмысленно уставившись в непроницаемую ночную тьму. И тут разгадка пришла сама собой — ни малейших усилий не потребовалось, словно какой-то компьютер в мозгу, без всякого моего участия, перебрал все возможности и выдал конечный результат. Ну конечно — ковер!

Гипотеза все равно казалась безумной — ведь пока что она опиралась на один-единственный факт: в том кабинете в «Обществе» по ковру были рассыпаны шарики для гольфа, а Дороти жаловалась, что ты по ночам развлекаешься игрой в гольф и портишь ковры в собственной квартире. Пришлось снова перелистать тетрадки. Нет, я не ошибся: все факты — ну, может, не все, но подавляющее большинство — говорили в пользу того, что за происшедшими событиями стоял один и тот же человек. Это он угрожал матери, и он же руководил ее шпионской деятельностью; он же был ее «умным любовником», и на него работал блондин в синем «шевроле». На том этапе я не мог пока раскопать до конца, что именно скрывалось за действиями этого человека и каким образом все они складывались в единое целое. Зато уже четко представлял, кем именно является то самое главное действующее лицо. Я знал, кто этот человек!

То был жестокий удар. Мне никак не удавалось переварить свое новое знание. Я чуть не плакал от злости. Чувствовал себя обманутым и униженным. Но это ощущение тут же улетучилось. Ведь, что ни говори, я все-таки разобрался в этой истории! А до сих пор только тыкал наугад, подозревая всех до единого: отца, мать, мистера Кэя, мисс Доггарти; но теперь я знал, знал наверняка! Знание буквально распирало, я метался по комнате, заново перебирал в голове детали минувших событий — свои ночные подглядывания за матерью, теткины пилюли, ту последнюю сцену в темпле, когда мать сидела, неотрывно уставившись на сцену… Все, все сходилось!

Следующей мыслью было — бежать, и как можно скорее. Ты мог явиться с минуты на минуту. Бросив тетрадки в сорванную с подушки наволочку, я бесшумно вылез через окно и без всякого труда спустился по водосточной трубе; крадучись, обошел дом кругом и уже добрался было до гаража, как вдруг услыхал за спиной голос одного из охранников (второго я видел в окне первого этажа — тот сидел, листая какой-то журнал):

— Куда это ты собрался?

Я бросился бежать, он — за мной. На лужайке перед домом он свалил меня одним ударом, но не тут-то было — меня так просто не одолеешь! Он-то, собака, был тренированный, да еще как, но на моей стороне были злость, страх и напряжение последних недель, не говоря уж о том, что я был куда крупнее и находился в отличной спортивной форме. Он молотил меня кулаками, но я наконец изловчился, схватил его поперек туловища и толкнул прямо в подвальное окно. Раздался звон разбитого стекла и глухой удар — он сверзился внутрь.

В это время на веранду выскочил второй охранник. Я, не мешкая, поднял один из булыжников, которыми была огорожена клумба (из тех, что побольше да потяжелее), и метнул ему прямо в живот. Скрючившись от боли, он сел на пол. Схватив наволочку с тетрадками, я, что есть мочи, припустил бегом по улице.

Тело отчаянно болело, но, как говорят спортсмены, у меня открылось второе дыхание, а кроме того, добавляло сил понимание ситуации. Теперь-то больше не было тайной, кто на чьей стороне, кого следует остерегаться и почему. Добежав до автомобильной стоянки в «Дели», я рухнул на асфальт, чтобы перевести дух. Не тут-то было: в ту же секунду показалась машина с зажженными фарами, которая мчалась прямо на меня. Я снова вскочил, но машина резко вильнула, перегородив дорогу. Я упал прямо на капот. Водитель выпрыгнул наружу, мигом распахнул заднюю дверцу, рванулся ко мне, схватил за руки и швырнул на заднее сиденье, потом вскочил сам и, захлопывая дверцу, быстро проговорил:

— Хорошо, что ты выбрался. А то мы уже целый план разработали — как тебя оттуда извлечь.

Услыхав знакомый голос, я сразу успокоился. Обернувшись назад, увидел, как из соседних улиц выезжали, сигналя фарами, еще две машины.

— Что с матерью? — спросил я.

— Все в порядке, не волнуйся. Нам с тобой предстоит несколько часов езды, попробуй лучше поспать…

Вместе с навалившейся разом усталостью меня охватило теплое чувство защищенности, как в детстве, много-много лет назад. «Хорошо, папа», — сказал я, проваливаясь в сон…

Проснулся я на чистой постели в почти пустой комнате. Отец, прикрыв лицо газетой, спал на соседней кровати. Он рухнул, как и я, не раздеваясь. Судя по обстановке, это был какой-то мотель: между кроватями стояла широкая тумбочка, на ней — маленький телевизор. Я откинул в сторону тяжелую штору — в окно хлынуло яркое солнце. На стоянке у мотеля я разглядел маленькую японскую машину.

— Мы в Пенсильвании, — сказал отец у меня за спиной. — Нам придется здесь немного подождать.

На полу валялась скомканная пустая наволочка.

— Не бойся, мы туда не вернемся, — добавил он, проследив за моим взглядом. Потом вытащил из ящика тумбочки потертый израильский паспорт и протянул его мне. Фотография в паспорте была моя, но имя оказалось чужое; Эли Нахмиэс, иерусалимский житель, двадцати одного года. Выходило, что мы с отцом даже не родственники.

С его стороны тумбочки, около телевизора, россыпью валялись мои тетрадки.

— Я все это прочитал, — сказал он, отвечая на мой вопросительный взгляд.

Я почувствовал, что багровею от стыда. Во рту появился какой-то горький привкус. Вспомнил, что там понаписал о нем, о матери, обо всех прочих…

— Это не предназначалось для тебя, — сказал я в поисках оправданий.

— Жаль, что не для меня. Можно было многого избежать…

Я пристыженно молчал.

— Ты не подумай, я ни в чем тебя не обвиняю. Понимаю, как тебе было тяжело.

Я смотрел в пол.

— Только все время спрашиваю себя, знаешь ли ты правду.

— По-моему, знаю, — сказал я не слишком уверенно.

Но выяснилось, что и отец пришел к тому же выводу. Сомневаться больше не приходилось.

— У меня и раньше не было иллюзий, — сказал он, сжимая и разжимая кулаки. — Между мной и матерью давно уже пролегла трещина. Я догадывался, что у нее кто-то есть. Но никогда не думал, что это Гарри!

Я молчал. Ни разу в жизни он не позволял себе такой откровенности.

— Ему ведь и тебя удалось обвести вокруг пальца. Подумать только, до чего хитроумный ход с его стороны — попросить записать все, что тебе известно, получить таким образом в руки всю необходимую информацию и с ее помощью решить, как выворачиваться из этой истории!

— Ты его ненавидишь?

— Да! — коротко выдохнул он. — Причем, главным образом, оттого, что он все время разыгрывал из себя такого безупречного, такого замечательного… (тут он снова сжал кулаки).

— Но ведь и мать вела себя так же, — осторожно напомнил я. — А ты ее всегда выгораживал…

— Мать — это другое дело, — отрезал он и снова перевел разговор на тебя. — Вот чего не понимаю: как ты умудрился не увидеть связи между неожиданным появлением твоего незнакомца в клубе и собственным звонком к Гарри за десять минут до того?

Я задумался — задним числом это в самом деле было очевидно. Но тут неожиданно зазвонил телефон, и отец торопливо поднял трубку.

— Наши успели вытащить ее из больницы перед самым приходом полиции, — облегченно сказал он, закончив короткий разговор. Я догадался, что он говорит о матери. — Она уже на пути к самолету. Нам придется подождать, пока она вылетит…