Чтение онлайн

Но кого особенно угнетали неопределенность положения и неблагоприятный оборот, принимаемый его делом, так это самого Григория. По приезде в город дня не проходило, чтобы он от того или от другого не услышал подтверждения злейших опасений, смутно терзавших его душу в Святском, где даже в минуты величайшего блаженства, в обществе Сони с Верой, среди цветущей природы, у него тоскливо сжималось сердце и глаза затуманивались слезами при мысли о том, что ему, может быть, придется еще многие годы ждать осуществления своих надежд. А между тем там никто еще не смущал его сомнениями, никто не говорил ему про могущество его врагов! Здесь же то являлся Бутягин, расстроенный, упавший духом, и, таинственно понижая голос, спрашивал у него: «Что, батюшка Григорий Александрович, ничего еще не слыхать про ваше дело?» — «Ничего еще», — отвечал Григорий. «Эх, — помолчав немного, говорил Алексей Петрович с глубоким вздохом, — надо это батюшке отписать», — то подслушивал нечаянно Григорий толки прислуги на его счет, прерываемые восклицаниями вроде: «Где уж! Подкупили всех, поди чай. Она и до самого царя может дойтить. И даже очинно просто, потому что фрейлина. А наш Григорий Александрович, кабы не призрели его господа, хоть опять в слесаря иди. Потянется еще дело-то… может, лет двадцать, а то и больше. Достанутся белке орешки, когда их уже нечем грызть-то будет».

Поспешно отходя от двери, чтобы не слышать этих речей, Григорий часто натыкался на изъявления участия, еще более оскорбительные для его самолюбия, от учителей, дававших уроки в лучших петербургских домах, где они слышали про Воротынцевых и про скандальное дело, поднятое Григорием против них, а в особенности от новой учительницы музыки, мадемуазель Ожогиной, которая лично знала Воротынцевых, бывала у них в доме и слышала от них самих про их опасения и надежды. Она также много раз видела его отца, говорила с ним и была свидетельницей переполоха, происшедшего в доме при первом известии о деле, поднятом Бутягиным. Уж по одному этому Григорий не мог относиться к ней как к первой встречной, смущался более обыкновенного в ее присутствии и спешил уходить в свою комнату тотчас после урока, в полной уверенности, что она только этого и ждет, чтобы заговорить про него с мсье Вайяном, Людмилой Николаевной и даже с Соней и Верой, которые несколько раз уверяли его, что Ожогина чрезвычайно интересуется им.

Раз как-то, проходя в сумерках через большой зал, Григорий услышал шорох в темном углу за кадками с лимонными деревьями и, когда подошел, увидел Соню с Верой. Они сидели на полу обнявшись и плакали.

Горевали они о нем. Сказал ли им кто-либо что-нибудь, или сами они додумались до печальных предположений относительно его, так или иначе, но обе были в унынии и тоске. В чем именно заключалось несчастье Гриши, они вряд ли могли понимать, но, постоянно слыша соболезнования по поводу его, они тоже заразились атмосферой жалости и опасений, которой он был окружен.

Высказав в сбивчивых выражениях то, что давило им сердце, и не слыша от него возражений, они смолкли. И долго в темном углу за лимонными деревьями ничего не было слышно, кроме сдержанного всхлипывания Сони и нежного шепота утешавшей ее сестры. Григорий угрюмо молчал.

— Хуже всего, — заговорил он наконец, — что у меня имени нет. Сегодня утром, на уроке пения у синьора Р-ни было два новых ученика, братья Ахлестышевы, гвардейцы. Если бы вы только видели, с каким обидным любопытством оглядывались они на меня каждый раз, когда учитель обращался ко мне! Да и понятно: всех он называет по фамилии, одного только меня по имени. Им это казалось так странно, что они смотрели на меня, как на какого-то редкого зверя. Я не пойду больше на эти курсы. Не могу я слышать равнодушно, когда меня зовут «мсье Грэгуар»! Мне стыдно… точно мне пощечину дали.

— Как же ты сделаешь? — робко спросила Вера.

— Пусть мадемуазель Полин объяснит тетеньке, а только я ни за что, ни за что туда не пойду, — повторил он с возрастающим раздражением.

— Хочешь, я скажу ей? — предложила Соня.

— Скажи! Тебе легче, чем мне. Я не люблю с нею говорить, она все любопытничает.

На следующий день, часу в третьем, горничная вошла в кабинет, куда барыня всегда уходила, когда желала быть одна, и спросила, может ли к ней прийти учительша Пелагея Николаевна.

— О чем-то ей нужно переговорить с вашей милостью.

— Проси, — ответила Людмила Николаевна, не отрываясь от работы.

Она вышивала воздухи по голубому бархату в маленьких ручных пяльцах, артистически копируя шелками живые цветы, стоявшие перед нею в стакане с водой.

Полинька вошла.

— Что вам, моя милая? — ласково кивнула Ратморцева на ее почтительные реверанс. — Садитесь, — прибавила она, указывая на складной вышитый стул рядом с тем диваном, на котором сидела сама.

Полинька на изысканном французском языке и в ловких выражениях передала ей просьбу Григория дозволить ему не посещать больше классов пения синьора Р-ни.

— Его положение там действительно довольно фальшиво, — продолжала она, — эти курсы посещаются молодыми людьми из аристократии, одного общества с Марфой Александровной Воротынцевой.

— Да, — согласилась Людмила Николаевна. — Жаль, что мы об этом раньше не подумали. Он не будет туда больше ходить, я сегодня же скажу мужу. Мы пригласим Р-ни для него на дом.

— Позвольте предложить вам… я устроила у себя классы пения по воскресеньям, по совету Р-ни, который сам предложил мне свое содействие по этому делу. Не найдете ли вы удобным, чтобы Григорий Александрович посещал эти курсы? Я намерена заняться преимущественно хоровым пением, а он в особенности это-то и любит.

— Но ведь сами же вы находите, что в обществе ему заниматься неудобно?

— О! У нас никто не посмеет оскорбить его!

Полинька произнесла это так стремительно и с такою самоуверенностью, что Людмила Николаевна с любопытством посмотрела на нее, прежде чем сказать:

— Хорошо, я скажу Сергею Владимировичу. Я думаю, что он согласится.

Ободренная удачей Полинька решилась спросить, не слышно ли чего нового про дело Григория Александровича.

— Ничего нет нового. Следствие давно кончено, на днях мой муж получил уведомление об этом из Москвы. Но здесь особенное старание прилагают к тому, чтобы тормозить это дело и не давать ему хода. Три раза назначалось оно к докладу в Сенате, и три раза откладывали. У Воротынцевых очень ловкий поверенный.

— Я его знаю, — заметила Полинька. — Это — некто Лебедев. Он служит в казенной палате. На днях у Голицыных я слышала, будто это дело протянется до тех пор, пока Марфа Александровна не выйдет замуж.

— Очень может быть.

— Но она и не думает выходить замуж, — продолжала с одушевлением Полинька. — Я знаю, я вижу ее часто. Марфа Александровна присылает за мною почти каждую неделю. Она привыкла, чтобы я исполняла ее поручения. Мне это не всегда удобно, но отказать я не могу — я ей многим обязана.

— Само собой разумеется, — сдержанно заметила Людмила Николаевна. — Друзья познаются в несчастье.

Полинька усмехнулась.

— Какой же я ей друг? Она так горда!

— В ее положении это очень понятно.

Наступило молчание. Полинька ждала, чтобы ей дали понять, что аудиенция кончена, но Людмила Николаевна не проявляла желания остаться одной, и, переждав с минуту, Ожогина решилась снова заговорить про Григория:

— Неужели нет никакой возможности довести до сведения тех, от кого это зависит, про это несчастное дело?

— Про что же именно? — спросила Ратморцева, не отрывая взора от работы.

— Про эти возмутительные проволочки. Ведь Григорий Александрович требует должного. Его несправедливо лишают всего — имени, состояния, положения в свете.