Последний Катон
Шрифт:
В общем, освободившийся от сумрака сна Данте с Вергилием идут туда, куда указала Лючия, и находят три ступени, на которых перед дверью стоит ангел-хранитель Чистилища, первый из посланников Рая, о котором их предупреждал Катон.
«Скажите с места: вы зачем явились? — Так начал он. — Кто вам дойти помог? Смотрите, как бы вы не поплатились!» «Жена с небес, а ей знаком зарок, — Сказал мой вождь, — явив нам эти сени, Промолвила: «Идите, вот порог».Ангел-хранитель, держащий в руке сверкающий обнаженный меч, приглашает их подняться к нему. Первая ступень сделана из блестящего белого мрамора, вторая — из черного, шершавого, растресканного камня, а третья — из кроваво-красного порфира. Если верить очередной сноске, весь этот фрагмент является аллегорией таинства исповеди: ангел воплощает в себе священника, а меч символизирует его слова, призывающие к покаянию. Наверное, поэтому в этот момент я вспомнила о сестре Берарди, одной из моих преподавательниц литературы, которая, поясняя нам этот эпизод, говорила: «Ступень из белого мрамора означает взвешивание своих поступков; черный камень — боль раскаяния; красный порфир — радость покаяния». Какие только вещи не хранит наша память! Кто бы мне сказал, что по прошествии стольких лет я вспомню сестру Берарди (которая давным-давно умерла от старости) и ее скучные уроки литературы.
В эту минуту в мою дверь постучали, и, сияя улыбкой, появился Фараг.
— Как идут дела? — иронично спросил он. — Смогла одолеть детские психологические травмы?
— Все-таки нет, не смогла, — ответила я, откидываясь на стуле и поднимая очки на сморщенный лоб. — Эта поэма все еще кажется мне невыносимым занудством!
Он окинул меня долгим и очень странным взглядом, который я так и не смогла разгадать, а потом, словно очнувшись от длинного сна, заморгал и сглотнул слюну.
— Ну и… ну и где ты сейчас? — поинтересовался он, засовывая руки в широкие карманы своего поношенного пиджака.
— На разговоре с хранителем Чистилища, ангелом с мечом, который стоит на разноцветных ступенях.
— А, чудесно! — с восторгом отозвался он. — Это одно из интереснейших мест! Три ступени алхимии!
— Три ступени алхимии? — недоверчиво сморщила я нос.
— Да ну, Оттавия! Только не говори, что не знаешь, что эти три ступени символизируют три стадии алхимического процесса: Альбедо, Нигредо и Рубедо. Белое деяние, или «опус альбум», черное деяние, или «опус нигрум» и… — Он остановился, увидев выражение удивления на моем лице, и снова улыбнулся. — Что-то вспоминается, правда? Может быть, у тебя более на слуху греческие названия: левкозис, меланозис и иозис.
Я на минуту задумалась, вспоминая все прочитанное об алхимии в средневековых кодексах.
— Конечно, я помню, — чуть помедлив, ответила я, — но никогда не подумала бы, что ступени «Чистилища» связаны с алхимией. Я как раз вспоминала, что они символизируют таинство исповеди…
— Таинство исповеди? — удивился Фараг, подходя поближе к моему столу. — Смотри, что здесь написано: ноги ангела-хранителя стоят на ступени из порфира, а сидит он на пороге двери, сделанном из алмаза. Красное деяние, последняя стадия алхимического процесса, сублимация, ведет к обретению философского камня, тело которого состоит из алмаза, разве не помнишь?
Я была в замешательстве.
— Да, конечно…
Я не могла прийти в себя от удивления. Я бы никогда не подумала о таком объяснении. Оно явно было намного похвальнее другого, про исповедь, которое выглядело довольно натянутым.
— Похоже, я тебя поразил! — воскликнул довольный Фараг. — Ладно, дам тебе поработать. Читай дальше.
— Ладно. Увидимся за обедом.
— Мы за тобой зайдем.
Но я уже не слушала, не могла обратить на него ни малейшего внимания.
— Я сказал, что мы с Каспаром зайдем за тобой перед обедом! — довольно громко повторил Фараг, стоя в дверях. — Хорошо, Оттавия?
— Да, да… перед обедом, хорошо.
Данте Алигьери только что возродился для меня в новой форме, и я начала подумывать, что, быть может, Кремень был прав, утверждая, что «Божественная комедия» — инициаторская книга. Но, Боже мой, как все это могло быть связано со ставрофилахами? Я потерла переносицу и снова надела очки как следует, готовая с большим интересом и другими глазами читать те многие стихи, которые мне еще оставалось одолеть.
Фараг прервал меня, когда Вергилий с Данте стояли перед ступенями. Так вот, поднявшись на них, Вергилий говорит своему ученику, чтобы он смиренно просил ангела открыть засов.
И я, благоговением объятый, К святым стопам, моля открыть, упал, Себя рукой ударя в грудь трикраты. Семь «P» на лбу моем он начертал Концом меча и: «Смой, чтобы он сгинул, Когда войдешь, след этих ран», — сказал.Тогда ангел вытаскивает из-под одежды цвета золы или сухой земли два ключа: серебряный и золотой; вначале белым, а затем желтым ключом он, по словам Данте, открывает замки:
«Как только тот иль этот ключ свободно Не ходит в скважине иль слаб нажим, — Сказал он нам, — то и пытать бесплодно. Один ценней; но чтоб владеть другим, Умом и знаньем нужно изощриться, И узел без него неразрешим. Мне дал их Петр, веля мне ошибиться, Скорей впустив, чем отослав назад, Тех, кто пришел у ног моих склониться». Потом, толкая створ священных врат: «Войдите, но запомните сначала, Что изгнан тот, кто обращает взгляд».Хорошо, сказала я себе, если это не самый что ни на есть сборник инструкций для входа в Чистилище, то не знаю, что это вообще может быть. Несмотря на мой скептицизм, мне приходилось признать, что Глаузер-Рёйст был совершенно прав. Или по крайней мере так казалось, потому что мы не знали самого главного: где на самом деле находились Предчистилище, три алхимические ступени, ангел-хранитель и дверь с двумя ключами?
В обед, когда мы шли по вестибюлю тайного архива в сторону кафетерия, я вспомнила, что должна сообщить Глаузер-Рёйсту о временном перерыве в моем участии в расследовании.
— В воскресенье мне нужно продлить обет, капитан, — пояснила я, — и мне необходимо на несколько дней уединиться. Но в понедельник я обязательно вернусь к работе.
— У нас совсем нет времени, — сердито пробурчал он. — Только субботы вам будет недостаточно?
— А что такое продление обета? — поинтересовался Фараг.
— Ну… — смущенно ответила я. — Монахини ордена Блаженной Девы Марии продлевают свой обет каждый год. — Для монахини разговор о таких вещах — это разговор о самом личном и задушевном в ее жизни. — В других орденах послушники приносят вечный обет или продлевают его каждые два-три года. Мы это делаем каждый год, в четвертое воскресенье Пасхи.
— Обет бедности, целомудрия и послушания? — не унимался Фараг.
— Если быть точным, да… — ответила я, чувствуя все большую неловкость. — Но дело не только в этом… Ну, в этом, но…
— Что, разве среди коптов нет монахов? — выступил в мою защиту Глаузер-Рёйст.
— Есть, конечно, есть. Прости, Оттавия. Мне было очень интересно.
— Да ладно, ничего страшного, правда, — примирительно прибавила я.
— Я просто думал, что ты навсегда монахиня, — довольно не к месту пояснил профессор. — Очень хорошо придумано: продлевать обет каждый год. Так, если когда-нибудь передумаешь, можно спокойно уйти.