Чтение онлайн

Эрмина, по-видимому, со своей стороны больше всего радовалась возможности развлечься в Германии, где у нее был свой круг знакомых и нечто вроде салона, где собирались художники и литераторы; самым известным среди них был Макс Бекман, произведения которого идеально подходили под рубрику «искусства сточной канавы». Вильгельм сравнивал Эрмо с бабкой Фридриха II, Софией Шарлоттой, которая своими «почему?» ставила в тупик самого Лейбница; возможно, он несколько переоценивал интеллект своей молодой супруги. В дело воспитания детей Эрмины новоявленный отчим не вмешивался, лишь однажды он сделал исключение: когда Георг, чье письмо так растрогало Вильгельма, воспылал чрезмерными симпатиями к нацистам, экс-кайзер выразил ему свое неодобрение. И конечно, постоянным исключением стала «генеральша» Генриетта, к которой Вильгельм по-настоящему привязался. Та, в свою очередь, с удовольствием играла роль маленькой хозяйки дома — например, подавая сахар к кофе.

С прибытием новой императрицы изменился и животный мир Доорна. Она привезла с собой немецкую овчарку Арно, которая стала конкуренткой трех такс Вильгельма и пекинеса Вай-Вай в борьбе за любовь и благосклонность хозяина дома. Главная роль, которую взяла на себя Эрмо, была роль жены-матери — нечто, с чем Вильгельм еще никогда не сталкивался. Она со своей стороны не скрывала своего отношения к проблемам семейной жизни: «Самые сильные мужчины в определенные моменты — это не более чем большие дети. Монархи — не исключение». Насчет своего нового супруга особых иллюзий она не питала: «Какой он, в сущности, ребенок!.. Как же преступно вели себя по отношению к нему все это время, как плохо обращалась с ним его первая жена! Теперь, конечно, слишком поздно его перевоспитывать, это просто ужасно!» Вильгельм признавал свою полную зависимость от молодой жены, но не считал, что это плохо: «Без ее совета я не могу написать ни одной строчки — идет ли речь о религии, политике или науке, без нее я не решаю ни одной своей личной проблемы… Она все видит насквозь, как под рентгеном. Достаточно ей несколько минут посмотреть на какого-нибудь мужчину или женщину, и она уже знает всю их подноготную».

9 ноября 1923 года Адольф Гитлер предпринял попытку свергнуть правительство Баварии. Комментарий Вильгельма по этому поводу ограничился упреком по адресу Людендорфа, который был в числе заговорщиков: Вильгельм был недоволен, что тот позволил вовлечь себя в предприятие, имевшее целью реставрацию монархии в Баварии, а никак не в Германии. Когда пришло известие об аресте лидеров мюнхенского путча, бывший кайзер воскликнул: «Слава Богу, по крайней мере хоть эта оперетка закончилась!»

Впрочем, против путча как такового, как метода ликвидации ненавистной ему республики, он не имел ничего против. Один из его адъютантов, адмирал Магнус фон Леветцов, однажды произнес: для реставрации Гогенцоллернов необходима диктатура — этими словами он просто озвучил мнение самого Вильгельма. Другое дело, что бывший канцлер был невысокого мнения о германских претендентах на роль диктатора. Годом позже Ниман опубликовал материалы своих бесед с Вильгельмом, из которых можно понять, что его отношение к нацистам в целом было положительным. В изложении Нимана точка зрения Вильгельма сводились к следующему:

Истина заключалась, однако, в том, что немцы, включая представителей самых правых кругов, не желали возвращения Вильгельма на престол. Ильземан записал в своем дневнике вполне определенное мнение, высказанное генералом фон Крамоном: «У отца — никаких перспектив, его старший сын сам напортил дело своими ошибками, а внук — слишком молод».

28 февраля 1925 года умер президент Эберт. Вильгельм решил, что настает его час — его надежды сконцентрировались на главе рейхсвера, генерале Секте, но все кончилось тем, что новым президентом стал фельдмаршал Гинденбург. Возможно, и с ним Вильгельм связывал определенные надежды в плане своего возвращения на престол. Тем горше было разочарование. Оно выразилось в горьких сетованиях: Гинденбург ведет Германию к краху, чем дольше он останется у руля управления государством, тем сложнее будет ему, Вильгельму, «навести порядок в этом царстве абсурда». Победитель при Танненберге заслужил от экс-кайзера определение «негодяя». Веймарскую республику он называл не иначе, как «свинской».

Один из тех, кто всерьез думал о реставрации династии Гогенцоллернов, был Шуленбург, отец того самого Фрица Дитлофа фон Шуленбурга, который впоследствии был казнен нацистами за участие в заговоре 20 июля 1944 года. Старший Шуленбург тоже активно участвовал в заговоре, но только антивеймарском, чем и объяснял свое нежелание появляться в Доорне: он говорил, что «каждый день совершает действия, подпадающие под обвинение в государственной измене; пусть это будет стоить ему головы, но он не хочет компрометировать еще кого-либо». Впрочем, и Шуленбург считал Вильгельма конченым человеком для политики; единственной сильной личностью в монаршей семье он считал кронпринца. Сам Вильгельм все более укреплялся в мысли о необходимости государственного переворота. Известно его высказывание по этому поводу: «Я полностью согласен с таким выходом, иначе наступит полный хаос».

В марте 1926 года в Доорне объявился шведский путешественник Свен Гедин; он отметил хорошую физическую и интеллектуальную форму изгнанника. В июне 14,4 миллиона немцев проголосовали в ходе народного опроса за экспроприацию владений Гогенцоллернов в Германии. Вильгельм отреагировал сердитой репликой: «Это значит, что 14 миллионов немцев превратились в свиней». Собранных голосов было недостаточно для осуществления этой меры, и вновь у Вильгельма появились надежды на возвращение трона. В конечном счете судьба собственности Гогенцоллернов была урегулирована путем мирового соглашения: главные дворцы отходили в распоряжение государства, однако семье отставлялись Цецилиенхоф в Потсдаме (особняк в английском стиле, который Вильгельм подарил старшему сыну в качестве свадебного подарка), два дворца на Унтер-ден-Линден и несколько вилл в Потсдаме. Это не считая прочих имений, разбросанных по всей Германии, — Роминтена, Кадинена, Хаммельзека, Бургс-Рейнштейна, Гогенцоллерна, виноградников вокруг замка Рейнхартхаузен в Рейнгау, Эльса и замка Шильдберг в Бранденбурге, — всего 97 тысяч гектаров. Гогенцоллерны оставались, таким образом, крупнейшими землевладельцами Германии. Лично Вильгельму принадлежало 250 тысяч моргенов (62,5 тысячи гектаров) угодий.

При все при том, как замечает Ильземан, у Вильгельма не было ностальгии по «родным местам». Он чувствовал себя одинаково хорошо и в Англии, и на Корфу, да и в самой Германии он вел кочевую жизнь. Он вполне обжился и в Голландии и «вовсе не скучает по Германии».

В какой-то мере на Вильгельма влияло его окружение адъютанты, среди которых было немало сорвиголов, приверженцев правоэкстремистских взглядов, грезивших о монархической контрреволюции. Большинство из них были членами Германской национально-народной партии, фракция которой занимала самые правые скамьи в зале заседаний рейхстага. Сам Вильгельм открыто в поддержку этой партии не высказывался. Должно быть, действовал «закон Доорна». В принципе экс-кайзер готов был поддержать любого, кто пообещал бы ему возвращение на престол. Наверняка он упоминал и имена конкретных лиц, но Ильземан принял мудрое решение: в свои дневниковые записи такие вещи не заносить. Политические амбиции были у сыновей Вильгельма, равно как и у довольно быстро сменявших друг друга в Доорне гофмаршалов — Доммеса, Шверина, Ребойр-Пашвитца, Шметтова и Гизе. Некоторые лица из окружения Вильгельма позднее примкнули к нацистам Леветцов, барон Александр фон Зенеркланс-Гранси и Леопольд Клейст. Первый из перечисленных сыграл определенную роль в нескольких громких политических убийствах, совершенных в веймарской Германии первых лет ее существования.

Ярой антиреспубликанкой была и новая супруга Вильгельма. Она сделала ставку на нацистов, руководствуясь странной идеей, что именно благодаря им из «императрицы Доорна» она станет подлинной правительницей Германии. Поздней весной 1927 года она совершила визит в Берхтесгаден. «Берлинер цейтунг» изобразила его как часть гогенцоллерновского заговора с целью реставрации монархии. В 1929 году Эрмо приняла приглашение присутствовать на нюрнбергском съезде нацистской партии. Она и не скрывала своего восхищения нацистами. Без особых колебаний она приняла приглашение Геринга отобедать вместе с ним в Берлине.

Флиртовали с нацистами многие представители династии Гогенцоллернов. Интерес к сторонникам Гитлера проявили члены брауншвейгского клана, сын Вильгельма Оскар считал их политическую программу вполне разумной. Некоторые пришли к нацистам через «Стальной шлем» — организацию, объединявшую ветеранов войны и позже влившуюся в «штурмовые отряды» (СА), которые маршировали под эмблемой свастики. Настоящим нацистом из Гогенцоллернов стал единственный из сыновей Вильгельма, не избравший военной карьеры, — Ауви; в 1928 году он вступил в СА, а двумя годами позже — и в саму НСДАП, как сокращенно именовалась нацистская партия. Он поступил так, кстати говоря, вопреки воле отца. Дальнейшая его судьба была довольно извилиста: вначале Ауви попал в немилость у руководства НСДАП, а после окончания войны провел некоторое время в американском лагере для интернированных; умер он в 1949 году абсолютно сломленной личностью.

Вильгельм между тем стал своего рода археологом-теоретиком. Основы этого увлечения были заложены еще во время раскопок на острове Корфу, которые, как мы помним, в несколько юмористическом ключе были описаны шефом его военно-морского кабинета Мюллером. Впрочем, интерес к этой науке пробудился у Вильгельма еще раньше — во время его пребывания в Боннском университете; уже в 1897 году по его инициативе были начаты работы по реставрации здания римского преторства в Заальбурге — на его фасаде был прикреплен памятный знак в честь отца кайзера. Вильгельм не мог покидать пределы провинции Утрехт, отобранные им по принципу близости взглядов археологи стали наезжать в Доорн. Прежде всего это был сторонник расовой теории (но не в ее расистской ипостаси) Фробениус из университета Франкфурта-на-Майне, Альфред Еремиас из Лейпцига, профессор Фолльграф из Утрехта. То влияние, которое оказал на Вильгельма Лео Фробениус, шпенглерианец, называвший себя исследователем «культурной морфологии» и посвятивший всю свою жизнь изучению процессов подъема и упадка африканских цивилизаций, вполне можно сравнить с влиянием, оказанным на кайзера в начале века теориями Чемберлена. Модные идеи о различиях и борьбе рас Вильгельм применил для своих построений в области археологической науки. Исходным пунктом его концепции была идея о том, что между Западом и Востоком нет ничего общего и что Германия отныне вместе с Россией, Скандинавией, Голландией и Австрией принадлежит к Востоку, которому противостоят страны Средиземноморья вместе с Францией и Британией. «Как только кто-то покусится на интересы другой стороны, результатом станет катастрофа; Запад есть Запад, и Восток есть Восток» — так примерно представлял себе Вильгельм суть мировой политики.